Право одной ночи - Кая Вереск

— Я люблю тебя, — слова вырвались у меня сами, внезапно, без подготовки. Он замер на секунду, и его глаза — тёмные, налитые тем особенным светом, который появлялся только в редкие моменты полной искренности, — посмотрели прямо в мои.

— Я знаю, — сказал он. — И я люблю тебя. Давно.

Вода всё лилась, стекая по нашим лицам, по сплетённым телам, и где-то среди этих струй, пара и прерывистого дыхания мы снова нашли друг друга. В нежности, граничащей с болью, в отчаянном желании убедиться, что мы оба здесь, живы, настоящие.

Его пальцы скользнули по моему животу вниз, и я выгнулась навстречу, чувствуя, как спина прижимается к холодному кафелю, а впереди — только он, его жар, его дыхание, его губы на моей шее. Он подхватил меня под бёдра и приподнял, вжимая в стену, и вода стекала по его плечам, по моим бёдрам, обвивающим его талию.

— Ты моя, — выдохнул он мне в губы.

— Твоя, — ответила я.

Мир сузился до этой кабины, до бисеринок воды на его ресницах, до горячих струй на коже и ощущения наполненности. Мы двигались вместе — медленно, глубоко, — и в этом ритме не было ничего от прежних яростных схваток. Только двое людей, которые слишком хорошо узнали, что могут потерять друг друга.

Потом мы стояли под струями, всё ещё не размыкая объятий, и вода, уже начавшая остывать, смывала с нас остатки этого бесконечного дня.

Я уснула в его объятиях, впервые за долгое время не боясь того, что принесёт следующее утро.

Глава 66

Следственный изолятор встретил нас казённым светом ламп и запахом хлорки. Орлов вышел к нам в сопровождении конвоира — осунувшийся, поседевший сильнее, чем месяц назад, в мешковатой робе, совсем не похожий на того уверенного, безупречного человека, что когда-то представлялся мне другом отца.

Он сел напротив, за разделительным стеклом, и долго молчал, разглядывая нас обоих с недоверием.

— Зачем вы здесь? — спросил он наконец. — Позлорадствовать?

— Нет, — сказал Игорь. — Рассказать тебе правду. Хотя не уверен, что ты захочешь её слышать.

— Какую ещё правду? — Орлов усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней уверенности.

— Про Аллу, — тихо сказала я.

— Что с ней? — спросил он резко. — Она в порядке?

— Павел, — Игорь наклонился ближе к стеклу. — Это она организовала убийство отца Таи. Три года назад. И это она годами направляла тебя против меня — не потому что верила в справедливость, а потому что я когда-то её отверг, и она не смогла с этим смириться.

Орлов замер.

— Ты лжёшь, — сказал он, но голос дрогнул, выдавая, что где-то внутри уже начало прорастать сомнение.

— Она сама призналась, — сказала я. — Стояла передо мной с пистолетом и рассказала всё — как убедила тебя, что Игорь сам соблазнил её, что предал вашу дружбу, как подтолкнула обманом использовать меня против него, и как убила моего отца, потому что он узнал слишком много. Она сама это сказала, Павел. Своими словами.

Он молчал, глядя перед собой невидящим взглядом, и я видела, как в его лице что-то рушится — медленно, мучительно, будто десятилетия одной, казавшейся незыблемой картины мира вдруг начали трескаться и осыпаться прямо на глазах.

— Пятнадцать лет, — прошептал он наконец. — Пятнадцать лет я думал, что защищаю её честь. Что мщу за неё.

— Она использовала твою любовь, — сказал Игорь, и в его голосе не было торжества — только тяжёлая, почти сочувственная горечь.

Орлов закрыл лицо руками, и плечи его затряслись — не рыдания, а что-то более глухое, сдавленное, будто он разучился плакать много лет назад и теперь заново вспоминал, как это делается.

— Она использовала вас точно так же, как вы использовали меня, — сказала я. — Мы оба были пешками в её игре.

Он поднял голову. Глаза его были красными, но сухими — видимо, слёзы кончились задолго до сегодняшнего дня.

— Я не знал, что твой отец… — Его голос сорвался. — Я не хотел его смерти.

— Но вы хотели уничтожить человека, который был вашим другом, — ответила я. — И эта ненависть погубила всё, к чему вы прикасались.

Он молчал, кивая каким-то своим мыслям. Потом посмотрел на Игоря — и в этом взгляде впервые за всё время не было ни злобы, ни зависти, ни застарелого гнева. Только бесконечная, бездонная усталость.

— Я верил не тому человеку, — произнёс он тихо. — Пятнадцать лет.

— Да.

Мы поднялись. Охранник открыл дверь, и я уже шагнула к выходу, когда Орлов окликнул меня — впервые назвав настоящим именем.

— Тая.

Я обернулась. Он смотрел на меня, и лицо его было лицом сломленного человека.

— Я не смогу вернуть тебе отца, — сказал он. — Но если это что-то значит… я сожалею.

Я не ответила. Просто кивнула и вышла. На улице снова падал снег — крупный, пушистый, — и мы с Игорем стояли у машины, глядя на серое небо, не торопясь уезжать.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Не знаю, — ответила я. — Как будто закончила книгу, которую читала много лет.

— Хорошая была книга?

— Тяжёлая, — я на мгновение задумалась. — Но конец правильный.

Он взял мою руку, переплёл пальцы со своими и поднёс к губам.

— Тогда поехали домой. У нас впереди отпуск.

Эпилог

Санторини встретил нас белыми домиками, разбросанными по склону вулканического острова, и таким ярким солнцем, что первые два дня я проходила в тёмных очках даже за завтраком.

Игорь снял виллу с террасой, выходящей прямо на Эгейское море, — и, к моему удивлению, ни разу за первую неделю даже не заикнулся о делах. Телефон он оставлял в комнате, забывая проверять часами, а однажды я застала его просто сидящим на террасе с чашкой кофе, глядящим на море без единой мысли о работе, судя по тому, насколько расслабленным было его лицо.

— Ты меня пугаешь, — сказала я, садясь рядом. — Где привычный человек, который проверяет почту каждые двадцать минут?

— Остался в Москве, — ответил он, не отрывая взгляда от воды. — Здесь только я и ты. И, кажется, мне это нравится больше, чем я готов был признать.

— Надолго хватит этого спокойствия?

— На две недели точно, — он повернулся ко мне с той редкой, лёгкой улыбкой, что я так любила. — А там посмотрим. Может, привыкну.

Я забралась к нему на колени, и он обнял меня, продолжая смотреть на море через моё плечо.

Дни