Жена двух драконов - Йона Янссон

Толпа, как хорошо отрепетированный хор, тут же отозвалась безрадостным, покорным гулом:

— Мы приветствуем послов великого Золотого Дракона!

И тут начался настоящий спектакль. Дверь первой повозки отворилась, и наружу вышел человек с длинными усами. Он двигался медленно, с театральными паузами, давая всем вдоволь насмотреться на свое величие. Невероятно пышный халат, расшитый золотыми нитями, делал его еще более грузным и волочился по коврам. Солнце ударило в шитье, и Венетии на миг показалось, что она смотрит не на человека, а на груду безвкусно наляпанного драгоценного мусора, который вот-вот поползет и раздавит отца.

Следом из второй повозки вышел человек, который мог бы сойти за его близнеца, но его халат переливался изумрудами. Казалось, они соревнуются, кто больше похож на драгоценную шкатулку. Из третьей появился тонкий костлявый старик в рубиново-красном одеянии. Его лицо напоминало высохшую мумию, но глаза горели острым, хищным блеском. Он был самым страшным. В богатстве этих господ сомневаться не приходилось: за любой из халатов можно было купить целый город вроде Трегора. И они прекрасно это знали.

Первый посол дождался спутников, и дальше они пошли втроем, плечом к плечу — живая стена из бархата, парчи и высокомерия.

Трубы и барабаны продолжали играть торжественную мелодию, но звук мгновенно оборвался, стоило гостям остановиться. Воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь шелест подолов, волочащихся по ковру.

Человек в золотом одеянии выждал, давая тишине налиться свинцовой тяжестью, а затем громко произнес, обращаясь не столько к отцу, сколько к горам и небу:

— Достопочтенные послы великого Золотого Дракона, господа Симей, Либей и Джидей, готовы принять дань во имя повелителя гор! И да устрашатся имени его все, кто слышит его!

Слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Фраза «принять дань» прозвучала как «вынести приговор».

Обменявшись с мэром традиционными приветствиями, они направились во дворец. Отец шел впереди, отмеряя шаг — ни быстрый, ни медленный, идеально выверенный шаг подобострастия. А позади, как три коршуна, плыли послы. Их глаза бегло и оценивающе скользили по фасадам домов и лицам горожан, выискивая малейший изъян.

Жители оставались на своих местах: им было запрещено покидать площадь, пока гости не уедут — а случиться это должно было не раньше утра. Все принесли с собой воду, немного хлеба и теплую одежду на ночь. Люди стали заложниками собственного страха. Тех, кто посмел бы ослушаться, ждала страшная участь — их отправляли к дракону, и больше их никто не видел. Говорили, что они становились обедом для золотого чудовища. И все здесь, от мала до велика, знали: это не сказки, а закон их жизни, данный свыше.

Венетия отвернулась от балкона. Представление закончилось. Начиналась главная часть — пир, где блюдами будут служить не только яства, но и человеческие души. И ей, она чувствовала это кожей, предстояло стать главным угощением.

Воздух в пиршественном зале был густым и тяжелым, как сироп. Он состоял из множества запахов: душного аромата восточных благовоний, скрывающих менее приятные испарения, тяжелого духа жареного мяса и сладких вин, и едкого запаха пота, выделяющегося от страха. Казалось, даже факелы на стенах горели тусклее, робко отступая перед напыщенной важностью гостей.

Столы ломились от яств, но вся эта роскошь выглядела крикливо и неуместно, словно нищенка, нарядившаяся в краденые бриллианты. В суровом горном Трегоре ананасы и финики смотрелись так же естественно, как снег в пустыне. Каждое блюдо было молчаливым криком, попыткой доказать: «Мы достойны! Мы не нищие! Пощадите нас!»

На пиру Венетию усадили подле посла в рубиновых одеждах, тогда как отец занял место рядом с облаченным в золото Симеем. Девушка оказалась зажатой между костлявым локтем старика Джидея и спиной соседа-придворного — настоящая ловушка. Веселая музыка не смолкала, а блюда сменялись с такой быстротой, что дочь мэра едва успевала их рассмотреть, не то что попробовать. Впрочем, аппетита у нее не было вовсе. Ком стоял в горле, и каждое поднесенное ко рту кушанье казалось безвкусным, словно зола. Венетия лишь делала вид, что ест, безучастно двигая кусочки по тарелке, в то время как внутренности сжимались в тугой, болезненный узел.

Мысленно она переносилась за стены дворца. Каждый год после пира отец раздавал еду горожанам, вынужденным весь день и ночь ждать у ворот. Венетия ясно видела их: бледные, усталые лица, дети в потертых плащах, прижимающиеся к коленям матерей. Люди стояли там, под холодными звездами, пока в зале рекой лилось вино, а жир стекал с подбородков тех, кто держал их судьбы в своих мясистых руках.

Послы же вполне успевали отдавать должное всем яствам. Даже Джидей, несмотря на возраст и худобу, поглощал мясо и пироги едва ли не быстрее своих тучных товарищей. Наблюдать за этим было одновременно отвратительно и гипнотизирующе. Симей и Либей ели шумно, чавкали, облизывали пальцы; их налитые кровью лица лоснились от жира. Джидей же уничтожал пищу с сухой, почти научной методичностью. Костлявые пальцы старика двигались с поразительной скоростью, разрывая мясо, а челюсти работали безостановочно, подобно жвалам насекомого-хищника. Казалось, он не получал удовольствия, а просто исполнял процедуру, пополняя запасы высохшей плоти. При этом его черные блестящие глаза постоянно блуждали по залу, все подмечая и запоминая.

Венетия улыбалась — так приказал отец. Улыбка казалась вырезанной на лице ножом послушания. Щеки уже болели от напряжения, но ослушаться родителя она не смела. Каждый мускул горел огнем; эта гримаса радости была изнурительнее самого тяжелого труда. Проявить непокорность было бы неразумно: все слышали истории о том, как из-за одного слова оскорбленных послов Золотой Дракон испепелял города. И потому девушка улыбалась. Улыбалась, глядя, как Джидей проливает красное вино на скатерть, и пятно расползается, словно кровь из раны. Улыбалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Мэр вел с Симеем оживленную беседу. Голос отца, обычно уверенный, теперь звучал натянуто и подобострастно. Он то и дело наклонялся к грузному гостю, кивал, вставлял учтивые реплики. Хозяин часто склонял голову, что-то втолковывая, а Симей нет-нет да и поглядывал на Венетию. Взгляд посла был тяжелым, оценивающим; он скользил по лицу девушки, волосам, плечам, задерживаясь на складках платья. Так не мужчина смотрит на женщину, а купец — на товар, который вот-вот выставят на торги.

Наконец, толстяк наклонился к Либею и шепнул ему что-то на ухо, тот повернулся к Джидею и передал слова дальше. Шепоток прошел между ними, как змеиный шелест. Вслед за этим все трое уставились на Венетию, а затем как ни