Сокол - Весела Костадинова

Женщина допила кофе, горький, обжигающий, и подняла глаза к небу. Над лагерем оно медленно темнело, переходя от раскалённого белого к грязно-оранжевому, потом к синему. Вдалеке, у одной из палаток с эмблемой MSF*, стояла Лея. Она присела на корточки, вынула из рюкзака третью батарейку, вставила в камеру, щёлкнула, проверила экран. Волосы её были собраны под платок, но несколько прядей выбились и прилипли к щеке.

Подняла голову, когда Алия подошла ближе.

— Идем, — приказала женщина, — сейчас повезем груз в «аннекс», ты же туда хотела попасть, поговрить… с соотечественницами.

Лея вздохнула. Загорелое лицо её выглядело выцветшим, будто солнце выжгло не только кожу, но и цвет из глаз: зелёные стали мутными, под ними — тёмные полумесяцы. Она уже насмотрелась: на детей, играющих в пыли среди использованных шприцев; на женщин, стирающих бельё в пластиковых тазах, где вода была цвета чая; на старика, который часами сидел у входа в палатку и считал мух. Но кивнула, подхватила рюкзак и села в пикап рядом с Алией и Рожин.

Машина тронулась. Лагерь открывался перед ними, как бесконечная шахматная доска из белых палаток, расставленных ровными рядами, но с разрывами — там, где кто-то умер, и палатку свернули. Сотни, тысячи. Белые, как кости. Между ними — узкие тропинки, утоптанные до твёрдости асфальта, по которым брели женщины в чёрных абайях**, дети в рваных футболках, старики с палками. Воздух был густым: запах пота, керосина, фекалий из переполненных туалетов, сладковатый дым от костров, где варили рис.

Вдалеке — рынок: верёвки с детскими платьями, развешанными радугой, рядом — лотки с помидорами, которые стоили дороже, чем в Дамаске. Пикап медленно полз вперёд. Рожин вела, объезжая ямы и кучи мусора. По бокам — лица. Одна женщина, лет тридцати, с ребёнком на руках, подошла к окну. Глаза её были пустыми.

— Мاء، من فضلك (вода, пожалуйста), — прошептала она.

Рожин не остановилась.

— У нас нет, — сказала она по-арабски. — Идите к палаткам, там есть.

— Если и есть ад на земле, — пробормотала Лея, — то здесь точно его филиал.

Алия крепко стиснула зубы, когда они миновали еще один забор и КПП.

Здесь было по-другому. Женщины, все так же в никябах и хиджабах, закутанные по самые глаза. Но их глаза, не черные, не карие: серые, зеленые, голубые. И кожа носа и лба — светлая.

— Ебать… — выругалась Лея, когда увидела играющих возле палатки девочек трех и пяти лет — светловолосых, сероглазых.

— Примерно так и есть, — сухо отозвалась Алия. — Иди, говори с ними, мы пока разгрузимся.

Работа снова и снова заставляла Лию забывать о том, что твориться возле нее. Только вот теперь среди арабской речи то и дело проскальзывали английские, французские и русские слова и предложения. Она только молча поджимала губы, стараясь не смотреть на женщин, которые выстроились около палаток, ожидая своей очереди на продукты и предметы первой необходимости. Когда кто-то обращался к ней на русском, отвечала неохотно, одним-двумя предложениями.

— Лийка, — Лея присела прямо на горячую землю перед палаткой, когда на лагерь опустилась тяжелая душная ночь, а небо расчертили искры звезд. — Ты совсем на себя здесь не похожа.

Алия без аппетита ковырялась в тарелке с рисом и курицей.

Внезапно, со стороны одной из палаток донеслись крики, ругань и призывы о помощи.

Не долго думая Лея, схватив фотоаппарат, побежала туда, откуда раздались крики. Не успевшая ее остановить Лия мгновенно отставила тарелку с едой и рванулась за подругой, проклиная и ее и свою расслабленность.

Они бежали мимо палаток, пока не вылетели на небольшую площадь, где кругом стояли закутанные женщины. В отблесках костра несколько из них держали за руки и ноги еще одну — явно европейку с рыжими, растрепанными волосами. Держали крепко, не смотря на все попытки несчастной вырваться из рук. А одна из женщин, все такая же закутанная в хиджаб, била, лупила пленницу по спине ремнем. Лупила без жалости, без эмоций, так, что до женщин долетал свист ремня, глухой звук удара и лопающейся от него кожи. Кровь катилась по спине, по ногам жертвы.

Она кричала и умоляла на русском, родном языке:

— Не надо…. Хватит….

Лея рванулась было вперед, но жёсткая рука Лии перехватила подругу за шею, не давая сделать больше ни шагу.

— Пусти! — захрипела Лея, — ты что?! Где охрана!

Алия молча удерживая профессиональный захват, повалила ту на землю, стараясь не повредить камеру, но прижимая всем телом.

— Не смей… — зло прошипела на ухо, — не лезь.

— Они ее… они ее убьют! Лийка! Где охрана?

— Они и есть — охрана, — зло отозвалась Лия, чувствуя, как бьется рысью в ее руках Лея, к счастью она была намного сильнее подруги. — Это хисба***. Их закон. Их правила. Если влезем, вмешаемся — в лучшем случае нас выгонят, а ее — точно убьют. Кому это поможет? Это наказание, Лея, пока только наказание. Но если мы ее станем защищать, то как только покинем лагерь — ее убью вместе с детьми. Поняла?

Лея кивнула, тяжело дыша, и только тогда Алия отпустила захват.

— Снимай, — сухо приказала Лия, — ты хотела правду. Теперь смотри на нее.

Отвернулась и пошла обратно к своей палатке, устало понурив плечи.

Лея вернулась минут через десять — бледная и дерганная. Молча взяла у одной из курдок сигарету, хотя почти никогда не курила.

— Закончили? — ровно спросила Лия.

— Да, — точно так же сухо отозвалась девушка.

— Жива?

— Да. Увели в палатку.

— Хорошо, — Лия закрыла глаза, опираясь спиной на натянутый тент.

Обе долго молчали.

— Что здесь происходит, Лийка? — Лея докурила сигарету и бросила окурок, который вспыхнул и погас быстрой искрой.

— Пиздец чистой воды, Принцесса. Ты думаешь, я оскотинилась за те полгода, что мы не виделись? Что перестала защищать права девочек и женщина, да? Думаешь, почему сижу тут и так спокойно говорю о том, что увидела, верно? Выгорела? Устала? Стала равнодушной?

— В Нигерии ты всеми силами старалась помочь тем девочкам. Там ты вывезла 13 человек под покровом ночи, лишь бы они не были выданы замуж в таком возрасте 11–13 лет. А здесь? Стояла и молчала?

Алия открыла глаза.

— У тех девочек, Лея, выбора не было никакого. И никогда. Их растили как скотину на убой, а точнее на размножение. Их продавали за мешок муки или крупы, коза стоила дороже, чем эти девочки. Им никто и никогда не давал выбора. А они хотели другого! Они хотели учиться, жить, любить. Хотели другой жизни, а не умереть в родах в 15 лет, рожая очередному