Его (не) родной сын. Нас больше нет - Виктория Вишневская

В этот момент Павлуша начинает кашлять, прикрывая носик маленькими пальчиками.

— И кури на балконе, хотя бы пока мы здесь. Не хочу, чтобы твой внук задохнулся.

— Только приехала и уже условия ставишь, — мама закатывает глаза, но всё же тушит сигарету о старую тумбочку в прихожей. На поверхности остаётся очередной прожжённый след. — И долго мне мучиться, на балконе под дождём курить?

— Пока не сниму квартиру, — выпаливаю, занося вещи в квартиру. Снимаю с сына мокрый дождевик и бросаю его в ванную сушиться.

— Что это значит? — ошарашенно шепчет мама. — Тебя муж выгнал? Ой, дура…

— Спасибо за поддержку, мам, — цежу сквозь зубы и сушу волосы сына полотенцем. — Но давай не при ребёнке. Я всё расскажу.

— Давай не при ребёнке. Потом всё объясню.

— А кто нас выгнал? — тут же спрашивает Павлуша, поднимая на меня большие испуганные глаза.

— Не вникай, солнышко, — мягко улыбаюсь я. — Иди в комнату, отдохни немного.

Любознательный сын, который давно не был у бабушки, радостно бежит в комнату. И я обращаюсь уже к маме:

— Посиди с ним, пожалуйста. Я скоро приду и всё расскажу.

— Посижу, посижу, — ворчит она, тяжело шлёпая по деревянному полу старыми тапками.

А я сигаю в ванную, закрываю за собой дверь. Обессиленно сползаю по ней спиной, оказываясь на холодной плитке. Прижимаю к себе колени, и от жалости обнимаю себя, наконец, давая волю чувствам.

Я не могла этого сделать ни дома, ни в такси. Только не при сыне. И сейчас, оставшись одна, не выдерживаю.

Я не знаю, что мне делать. Как жить дальше.

Пять лет я жила с мужчиной, за которым пряталась, как за каменной стеной. Вся моя жизнь была связана с Пятницким… А теперь он всё запросто перечеркнул, все наши годы брака. Выкинул меня из своей жизни.

От этих мыслей сжимаю кулаки. Любовь к нему увядает так же, как роза. Лепесток за лепестком опадают на землю и засыхает.

Ты сам сделал свой выбор, Май.

Глава 4. Май

Не разлепив глаз, инстинктивно шарю рукой по второй половине кровати, в поисках жены. Нащупываю только холодную простынь.

Пусто. Я привык, что Ангелина всегда встаёт раньше меня и идёт готовить завтрак. Но обычно её место ещё хранит тепло. Сейчас же простыня ледяная, словно никто не ложился рядом всю ночь.

А ведь так и есть.

С трудом открыв глаза, резко встаю и тут же хватаюсь за трезвонящую голову.

Точно, я вчера напился. И теперь, скривившись от головной боли, жалею об этом. Никогда не упивался вусмерть, но вчерашнее событие перевернуло всё вверх дном. Мне хотелось напиться. Забыться. Потеряться.

Но только я опять здесь. В пустой комнате. Без жены.

Алкашка не помогает.

Встаю с кровати, ещё раз разглядываю пустующую половину. Сердце сжимается так сильно, что кривлюсь и хватаюсь за грудь. Никогда не подводило, а тут на!

Отхожу от спазма, и еле перебирая ногами принимаю холодный душ, чтобы сделать из себя человека.

Всё ещё не могу принять того факта, что Ангелины больше нет в этом доме.

Как и Павлика.

От вида сына в моих мозгах, от злости бью кафель в душевой. И шиплю сквозь зубы, глянув на кулак. Совсем забыл, что разбил его ещё вчера, когда колотил всё от злости.

Надеялся, что, когда проснусь, всё окажется сном.

Что этого телефонного звонка и теста на почту не было.

И сейчас я спущусь на кухню, увижу улыбающуюся верную жену. Ангелина всегда готовила что-то вкусное и разное: то сырники, то оладьи, то бутерброды. А рядом за столом сидел Павлик, весело болтая ногами и ожидая завтрак.

Но на кухне пусто и тихо. Нет привычного запаха еды, нет улыбки жены, нет детского смеха. Стул, на котором обычно сидит сын, пустует.

Всё такое холодное, чужое, без капли уюта.

Мрачная кухня и такая же погода за окном.

молча завариваю себе кофе и беру в руки телефон. На экране два пропущенных вызова от матери.

Если бы не она… Я бы об этом не узнал.

И я не хочу говорить ей за это «спасибо». Меня устраивал гребаная сладкая ложь, усыпанная сахаром, чем горькая до невозможности правда.

Одной бумажкой перечеркнуто пять лет совместной жизни.

Интересно, Ангелина поехала к матери?

Вспоминаю ту квартиру, в которой она живёт и тут же передёргивает. Хочется вскочить, поехать за ними, забрать Павлика из той убогой халупы. Но… Это не мой сын. Не мои заботы.

Тогда почему думая об этом, становится так паршиво и волнительно за них?

Да, вчера я перегнул палку. Стоило дождаться утра. Но ничего не мог с собой поделать. Ярость разодрала грудную клетку, лишила разума.

Сегодня надо остыть. Поговорить с матерью.

Нет, последнего делать точно не буду.

Открываю телефон, делаю глоток горького кофе и чуть не выплёвываю его. У Гели получалось лучше…

Млять, как мне теперь жить без неё? Дело не в готовке, а в том, что она больше не поцелует меня, провожая на работу. Не вытащит из дома куда-нибудь погулять в выходной. Не обнимет меня перед сном, сопя горячим дыханием мне в грудь.

Сжимаю от злости кулаки.

Готов ли я простить измену и пять лет обмана?

Нет, ни черта. Но с кем она могла мне изменить — пока и представить не могу. Да, у неё был дружок. В какой-то момент они перестали общаться. Я никогда не был против их дружбы, не ревновал её, зная, что она любит только меня. А у него были тараканы.

Может, он узнал о её беременности и сбежал, как трус? А она повесила ребёнка на меня?

Одна мысль об этом — и опять хочется ломать всё вокруг.

В последнем нужно убедиться.

Захожу в телефоне на почту. Опять смотрю на название клиники — пробиваю её по названию. Такая есть, и даже знаю, кому она принадлежит.

Два созвона — выхожу на главного. Обрисовываю всю картину.

— У нас нет продажных врачей, — оскорбляется Рязанов. — Подделать тест в нашей клинике — невозможно. Всё чисто. Я работаю по законам.

— Проверь, — настаиваю на своём. — Пожалуйста. У меня жизнь могла разрушиться из-за этой ошибки.

— Ладно, — недовольно чеканит. — Друг моего друга — мой товарищ. Узнаю всё, перезвоню.

Отключаюсь, вновь возвращая взгляд на заставку телефона. Радостный Павлуша улыбается во все своим немногочисленные зубы и жмурится от радости, пока я держу его на руках. Геля сфоткала.

Млять, я могу хоть секунду не думать о них?

Бью телефоном о стол.