Госпожа рабыня - Анна Осокина

госпожа? — чуть склонила она голову. То, как Зелья говорила, выдавало в ней чужестранку ничуть не хуже, чем цвет ее лица. Голос низкий, грубый, казалось, языку трудно двигаться во рту, помогая воспроизводить непривычные звуки.

— Это Ясна, она новая невольница господина Титума, — при этом голос хозяйки сорвался. Она прочистила голос и продолжила: — Накорми ее, а потом проводи в комнату.

Ясна недоверчиво посмотрела на Авину. Почему она так странно себя ведет? Но и спросить у нее не могла. Да и кто ей ответил бы?

— Слушаюсь, госпожа, — кивнула чернокожая женщина и принялась выставлять из шкафа тарелки.

Авина удалилась, тихо шурша дорогим белоснежным нарядом. А толстуха вытащила кругляш темного хлеба, отрезала от него несколько ломтиков, потом повторила то же самое с ярко-рыжим сыром. Соединила куски сыра и хлеба и подала их Ясне.

— Садись, — указала она на стул. — Ешь.

— А можно мне воды? — робко спросила девица. Чудовищная усталость навалилась на нее. И сейчас она была не способна на героические поступки. Ей хотелось только отдохнуть.

Чернокожая взяла глиняную бутыль, откупорила ее и налила в кружку бордовую жидкость.

— Пей.

Ясна понюхала напиток и покачала головой.

— А можно ли обычной воды?

— Вода плохая, заболеть можно, — объяснила та. — Я Зелья, — представилась она.

Девица вздохнула и осторожно сделала один глоток, потом еще и еще, пока не почувствовала, что притупила жажду. Напиток немного жег язык и губы, от него кружилась голова, но все же это было лучше, чем ничего.

— Ясна, — назвалась она.

— Ты полегче, — кивнула Зелья на кружку. — С непривычки может голова потом болеть.

— Спасибо, Зелья, — выдавила из себя улыбку Ясна и откусила хлеб с сыром. После нескольких дней голодания эта простецкая еда показалась ей невероятно вкусной. Впрочем, так оно и было, продукты ей предложили свежие и мягкие. Она разделалась с пищей буквально в несколько больших кусков, тщательно пережевывая и запивая все остатками терпкого напитка.

Полная рабыня смотрела на нее с жалостью, как смотрят на умирающего цыпленка. И Ясна не могла понять почему. Ведь она оказалась в таком же положении, как и сама Зелья. Возможно, та тоже не согласна со своей участью? Возможно, в этой еще не старой женщине она найдет союзницу для побега? Она поверила господину Титуму, что он выполнит угрозу засечь ее до смерти, но все же не могла не попытаться сбежать. Просто не могла. Уж лучше умереть, пытаясь обрести свободу, чем всю жизнь провести под чужим гнетом. Но еще слишком рано. Нужно затаиться, подружиться со слугами или другими рабами, нужно узнать, как они живут, есть ли здесь другие выходы, составить план, все продумать. И только после этого сделать одну-единственную решительную попытку.

Глава 2

— Доченька! Доченька, скорее, просыпайся! — Рада трясла Ясну за плечи.

Девица с трудом открыла глаза. Что происходит? Ведь еще темно. Ее никогда не будили так рано.

— Ма-а-ам?

Та быстро зажала ей рот ладонью.

— Тш-ш-ш! Там согуры, много. Тебе надо уходить!

Ясна подскочила на кровати. Она слышала о нападении согуров, но это всегда было так далеко, на границе между двумя народами. Но они-то жили далеко оттуда! Здесь не может быть никаких врагов!

— Я не понимаю, — зашептала она.

— Нет времени, Ясна, беги!

Мать вытащила дочь из кровати и тихо распахнула ставни, проверяя, чтобы никого снаружи не было.

— Постарайся добраться до дома жениха, у Фолкарда гораздо больше охраны, они отразят удар, он защитит тебя! Давай же!

Мать поцеловала Ясну в щеку и подтолкнула к окну.

— А ты? А папа? А Ямис?

— С нами все будет в порядке, обещаю!

— Нет, я без тебя не пойду!

— Ясна, сейчас не время упрямиться! — зашипела мать. — Полезай в окно, выжди в кустах, пока никого не будет, и беги!

Ответить Ясна ничего не успела, на первом этаже раздался грохот, будто кто-то выбил входную дверь, а уже в следующий миг дверь в ее комнату тоже врезалась в стену.

Мать закричала, закрывая собой миниатюрную Ясну. На пороге стоял крупный мужчина в кожаных доспехах. В руке он сжимал обнаженный меч. Он сделал шаг внутрь комнаты, но тут же замер с пустым выражением лица, а в следующий момент женщины увидели, что из горла его показался кончик ножа. Воин упал на колени и повалился навзничь с глухим звуком, кровь лужицей быстро растекалась по дощатому полу, и в свете луны она казалась черной.

— Ямис! Сыночек! Хвала богам! — тихо воскликнула мать.

— Я их задержу, бегите!

Они слышали звуки борьбы где-то в доме, потом короткий крик и тишина. Ясна похолодела, потому что узнала этот голос. Он принадлежал ее отцу. Она зажала ладонью рот, чтобы не закричать. Мать потянула ее к окну, но не успели они сделать и двух шагов, как в проходе показался другой мужчина. С лезвия его длинного меча что-то капало. Брат Ясны зарычал и кинулся на врага. Но слишком сильна была разница в их вооружении. Ямис был в одних домашних штанах, даже без рубахи, только лишь с ножом в руках, а его противник — в доспехах и с мечом.

Драться в коридоре они не смогли бы, слишком мало места для маневров. Оба ворвались в комнату, начав кружить по ней.

— Бегите же! — прокричал Ямис.

Это стоило ему концентрации. Один быстрый выпад со стороны согура, и на бледной груди Ямиса стал распускаться кровавый цветок. Противник вытащил меч, и брат упал. О том, чтобы бежать, Ясна, как и ее мать, больше не помышляли, они с криками бросились к молодому человеку, который был всего на несколько лет старше сестры.

— Мама, — прошептал парень, мать схватила его за руку, по щеке ее катились крупные слезы, она рыдала в голос:

— Сыночек! Сыночек мой!

Ясна почувствовала, как ее горла коснулось холодное лезвие. Она не произнесла ни звука, готовясь к скорой смерти. Но вместо этого захватчик сказал:

— Отпусти его и иди за мной, если попытаешься сбежать, я перережу ей глотку, — в доказательство своих слов мужчина сильнее прижал меч к ее коже. Ясна боялась даже сглотнуть слюну, чтобы он ее не порезал. Она смотрела на умирающего брата, на убивающуюся над ним мать, и беззвучные слезы катились по ее щекам. Глаза Ямиса закрылись.

Женщина кинулась на его грудь, прижимая его к себе, при этом безвозвратно портя белоснежную ночную рубаху. Но теперь уже все равно. Разве имеет значения какая-то одежда, когда умирает сын?

— Встать! — рявкнул согур.

От этого звука женщина посмотрела на него осмысленным взглядом, и сквозь