Твое любимое чудовище - Кира Сорока

Эля оборачивается к Тине и Лере. Те встают и пересаживаются на ряд прямо за ней.

— Итак, — Штейн водружает очки на нос, обводит аудиторию взглядом. — Первый курс, поднимите руки.

Лес рук внизу.

— Хорошо. Вы услышите эту историю впервые. Остальные — вспомнят. Кто-то, возможно, даже проснётся.

Косится на Артёма. Тот даже не дёргается — уже устроился поудобнее, глаза закрыты.

— Тысяча восемьсот тридцатый год. На свет появляется Александр Эрнстович Листерман.

Штейн выходит из-за кафедры. Ему не нужны записи — он это рассказывал сотню раз и расскажет ещё сотню.

— Русский немец. Физиолог. Одержимый одной идеей — понять, как работает человеческий мозг. Узнать не о том, что мы думаем, а как. Разобраться с механикой мысли.

Он смотрит на первый ряд.

— Кто-нибудь знает, где находилась его лаборатория?

Первокурсники переглядываются.

— Третий курс? — Штейн поднимает глаза на нас. — Сабуров. Не спите? Где?

— Здесь. На территории.

— Конкретнее.

— Старый флигель.

— Именно, — Штейн кивает. — Тот самый, мимо которого вы ходите каждый день. Закрытый, с заколоченными окнами. Кто знает, почему он закрыт?

Артём рядом бормочет, не открывая глаз:

— Потому что там бродит призрак безумного профессора.

Раздаются смешки.

— Господин Ларин почти прав, — одобрительно кивает Штейн. — Почти. Александр Листерман погиб в том флигеле. В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году. Тело нашёл его сын Эрнст, четырнадцатилетний мальчик. Обстоятельства смерти так и не были установлены.

Первокурсники притихли. Даже Артём приоткрыл один глаз.

— Что он там делал? — голос девчонки с первого ряда.

— Проводил эксперименты, — Штейн слегка улыбается, немного безумно. — Какие именно — никто не знает. Записи не сохранились. Или…

Делает паузу. А-ля интрига.

— Или сохранились, но спрятаны. Якобы существует некая тетрадь Александра. Кто из старших курсов расскажет первокурсникам эту легенду?

Все молчат.

— Господин Ларин?

Артём вздыхает, садится прямее.

— Тетрадь с записями последнего эксперимента, — говорит раздражённо. — Якобы спрятана где-то во флигеле. Кто найдёт — сойдёт с ума.

— Или обретёт безграничную силу разума, — добавляет Штейн. — Зависит от версии. «Разум без границ» — девиз академии. Знаете, откуда он?

— От Эрнста, — это уже Роман. — Сын основателя. Открыл техническую школу в девяносто первом.

— Верно. Эрнст отказался продолжать дело отца, подался в точные науки. Пережил революцию и умер в тридцать втором, в своём кабинете. В том самом, который сейчас занимает ректор.

Движение внизу. Краем глаза вижу, что Тина наклоняется к её рюкзаку на спинке стула.

— Но самое интересное, — Штейн снимает очки, протирает снова, — это последний эксперимент Александра.

Пальцы Тины отстёгивают кота. Быстро, ловко.

— Есть версия, что он пытался отделить разум от тела.

Кот плывёт по рукам. Кто-то хихикает.

— И что ему это удалось.

Племянница Нинель строчит в тетради. Не почувствовала.

— Тело умерло. Разум — остался, — продолжает вещать Штейн.

Кот доходит до Эли. Она достаёт маникюрные ножницы.

— Говорят, он до сих пор ходит по третьему этажу старого корпуса. Шаги слышны по ночам между двенадцатой и четырнадцатой аудиторией…

Блеск лезвий. Эля режет плюшевую шерсть не торопясь.

— Тринадцатой аудитории, кстати, не существует. Проверьте, если не верите. Двенадцать, потом сразу четырнадцать…

Клочья шерсти падают на пол. Тина давится смехом. Лера снимает на телефон.

Племянница Нинель поднимает голову от тетради. Что-то почуяла. Оборачивается — и в руках Эли видит своего кота — облезлого, изуродованного. Эля поднимает глаза. Улыбается, срезая последний клок. И кот летит дальше по рядам.

Она смотрит, как брелок переходит из рук в руки. Её лицо ничего не выражает.

Кот падает на парту передо мной. Она смотрит на меня. Возможно, я даже вижу мольбу в её взгляде. Или хочу её там видеть. Кидаю брелок через плечо. Слышу шлепок где-то сзади.

Она резко отворачивается. А я сосредотачиваюсь на лекции.

Штейн вещает про традиции академии. Третий курс оживляется.

— Ночь посвящения, малышня! — выкрикивает Артём, обращаясь к первым рядам. — Запасайтесь антидепрессантами.

Некоторые оборачиваются, а кто-то боится даже повернуться.

Когда лекция заканчивается, все поднимаются и тянутся к выходу. Она тоже встаёт. Идёт назад — туда, где валяется её кот. Поднимает его, смотрит на уродливые проплешины, на клочки оставшейся шерсти. Лицо всё ещё ничего не выражает. Направляется вниз, к выходу.

Эля пересекает ей дорогу и бодает плечом. Обе останавливаются.

— Ты ведь в курсе, — голос Эли негромкий, но в полупустой аудитории слышно каждое слово, — что тебя сюда устроила прислуга Сабуровых?

— Моя тётя — не прислуга.

Эля смеётся. Коротко, снисходительно.

— Наивная.

Разворачивается и уходит, всё ещё посмеиваясь.

Я иду следом.

Глава 3

Лента

Уля

Я ни за что не покажу своих слёз этому прогнившему обществу.

Стою, прикусив губу, провожаю взглядом этого мерзкого типа.

Филипп… Его имя расплывается ядом на языке и оседает в горле.

Филипп Сабуров, чёрт его дери, и его «чудесные» друзья.

Прячу своего облезлого кота в рюкзак. В аудитории почти пусто. Только одна девушка возится с тетрадями, поглядывая на меня. Тёмное каре, карие глаза. Смотрит прямо, без стеснения.

— Надо же, — говорит она, — они и правда существуют!

— Кто? — не понимаю я.

— Элита, — она забавно дёргает бровями. — Во всех фильмах про колледж они есть. Думала — выдумки, сценарный образ. А они существуют. И такие же противные, как в кино.

Невольно фыркаю.

— Женя Озёрная, — она подходит ко мне.

— Уля. Ульяна Ахматова.

— Не Сабурова, понятно, — Женя хмыкает. — А с утра все шептались про родственницу этой реинкарнации Листермана.

Нервно хихикнув, таращусь на неё. Ничего не поняла.

— Эмм… Что?

— Да это байка местная. Филипп Сабуров — реинкарнация Листермана. Ну, основателя. Потому что такой же чокнутый. Говорят, у него диагноз. Настоящий. И что он опасный. В общем, держись от него подальше.

— А ты веришь? — спрашиваю осторожно.

Выйдя из аудитории, идём по коридору. Женя пожимает плечами.

— Я верю своим ощущениям. У меня от этого парня мороз по коже.

Мне возразить нечего. У меня тоже мороз… А ещё злость и полнейшее непонимание. И вопрос «за что?» Ну неужели лишь потому, что я бедная, а он — мажор с влиятельным отцом?

— Ладно, — Женя хлопает меня по плечу. — Ты на каком факультете?

— Бизнес.

— О, красненькие. А я жёлтая — медиа. Погоди секунду, никуда не уходи.

Женя сворачивает к двери с табличкой «Приёмная ректора» и исчезает внутри. Через минуту выходит, держа в руках две ленточки — жёлтую и красную.

— На, — суёт мне красную. — Первокурсникам положено.

— Что это?

— Традиция. После следующей пары покажу, куда вешать.

— Вешать? — кручу ленту в пальцах.

— Увидишь, — она подмигивает и