Порочный ангел - Л. Дж. Шэн

Однажды я прочла где-то слова, сказанные Эми Чуа[4]: «Знаете, что такое иностранный акцент? Это признак храбрости». Я никак не могу перестать об этом думать. О том, как искусно и непримечательно я всегда вписывалась в окружающий мир. С моим говором девушки из долины[5], шерстяными свитерами пастельных цветов и солидным трастовым фондом.

До сих пор. До поступления в Джульярд.

– Ох ты господи, Бейлз, перестань занудствовать. Мне тоже нравится Лорен. Хотя она редкостная дрянь, раз переспала с бывшим Джейд. – Катин голос проникает в мой затуманенный разум. Меня мучает невыносимая боль. Я пережила три стрессовых перелома[6]: по одному в обеих большеберцовых костях и один в позвоночнике, и все они болезненно пульсируют, требуя внимания.

– Он просто подвез ее на север штата. – Я морщу нос. – Все это домыс…

– Обидно, ведь она училась последний год, – перебивает Катя. – Между прочим, подписала контракт с театром на Бродвее. Мюзикл «Гамильтон». Стала участницей ансамбля. А теперь ей придется вернуться в Оклахому…

– В Монтану, – поправляю я, задыхаясь от боли.

– Чтобы типа… заниматься свиными бегами на отцовском ранчо…

– Ее семья не держит ферму.

– Да плевать, Бейлз. Честное слово, ты худшая собеседница для обсуждения сплетен. Неужели ты не слышала? Хорошие женщины не попадают в учебники истории. – Катя допивает остатки пива и бросает банку в мусорное ведро.

– Неправда, – ворчу я, понимая, что веду себя, как надоедливая мозговитая ханжа, но все равно не могу сдержаться. – А как же Элеонора Рузвельт? И Гарриет Табмен, Ма…

– Ла-ла-ла-ла-ла. – Катя делает вид, будто заткнула уши, и шагает к двери. – Мы же в университете. Я здесь, чтобы веселиться, а не узнавать что-то новое. – Она берется за дверную ручку, останавливается и оглядывается на меня через плечо. – Точно не хочешь пойти на вечеринку Луиса? Учебники никуда не денутся.

– Знаю. Но все равно не передумала. – Я бросаю телефон на подушку, которую сжимаю в руках, и указываю на свою лодыжку. Она сейчас размером с теннисный мяч. – Наверное, мне пока стоит избегать нагрузок на ноги.

Катя морщится.

– Ты хоть сразила всех своим выступлением?

Скорее уж, выступление сразило меня. А потому ты должна поскорее уйти, чтобы я могла утонуть в обезболивающих, второсортных развлекательных состязаниях на Netflix и жалости к себе.

– Угу. – Я тяну последнюю букву. – А ты повеселись за нас обеих, хорошо?

– Слово скаута. – Катя выставляет два пальца.

– Напиши мне, если почувствуешь себя в опасности, – говорю я, как и всякий раз, когда она идет развлекаться. Такая уж я. Бейли Фоллоуил. Ответственный водитель. Правильная отличница зубрилка. Подвижница благотворительности. Победительница голосования за «Самую вероятную кандидатку на пост первой женщины-президента». Гордость и радость мамы с папой.

Всегда готова завершить брошенные начинания моей старшей, более яркой сестры. Вот кто я. Маленькая мисс Паинька.

– Увидимся утром, детка. – Катя машет пальцем.

Она уходит, оставив меня в облаке паров лака для волос и отчаяния. Я поднимаю взгляд к потолку. Комната расплывается за пеленой непролитых слез. Ноги и спину пронзает такая острая боль, что мне приходится прикусить щеку, пока рот не наполняет кровь. Я знаю, что делать. Делаю это уже несколько недель. Ну ладно, месяцев. Это временное решение, но оно творит чудеса и избавляет меня от боли.

Сделав резкий вдох, я слезаю с кровати и плетусь к своему дневнику с замком, который мама подарила мне в тот день, когда я заселилась в общежитие.

«Записывай все, Бейли. О каждой слезинке. О каждой улыбке. О каждом поражении и победе. И помни: алмазы рождаются под давлением. Сияй всегда, моя родная».

Я открываю дневник ключом, которых храню под цветочным горшком – да, я держу комнатные растения, чтобы мы с Катей дышали чистым воздухом, насыщенным кислородом. Внутри нет ни страниц, ни слов, ни чернил. Мне кажется, это хорошая метафора моей жизни. На третьей неделе учебы в Джульярде я распотрошила дневник в блестящей обложке из розовой кожи и спрятала в нем коробочку размером четырнадцать на двадцать два сантиметра, в которой хранились мои таблетки. У меня нет проблем с рецептурными лекарствами главным образом потому, что мой врач уже несколько месяцев мне их не выписывал. Поэтому я нашла другие способы их достать.

Доктор Хэддок хотел наложить мне гипс на правую лодыжку и назначить четырехнедельный постельный режим с последующей физиотерапией. «Я не могу выписать тебе еще больше сильнодействующих обезболивающих, Бейли. Позволь напомнить, что сейчас наблюдается всплеск наркотической зависимости».

Я просила и умоляла, спорила и торговалась, а потом приводила невероятные факты в поддержку моего стремления раздобыть обезболивающие лекарства. В итоге он выписал мне мотрин в небольшой дозировке, чтобы я смогла пройти сегодняшнее прослушивание. Прослушивание, которое должно было исправить мои неудовлетворительные оценки за хореографию балета и танца. Я выложилась на полную. Отдала все силы. Тянула все мышцы и связки до предела. Но этого оказалось недостаточно.

Я недостаточно хороша.

– Я вижу ваше страстное желание, мисс Фоллоуил. – Одна из старших хореографов ритмично стучала ручкой по планшету, недовольно опустив уголки губ. – Но страсть без мастерства – все равно что топливо без транспортного средства. Вам нужно поработать с техникой Александера[7]. Вновь освоить базовые движения. Пересмотреть выполнение плие и тандю. Вернуться к основам.

Зажмурившись, я мотаю головой, чтобы развеять ее слова. Временами я сама сомневаюсь, хочу ли вообще быть балериной, только ли ею мне всегда суждено было стать. Моя судьба определена с самого моего рождения, и я просто с ней смирилась. Мама увидела во мне потенциал, скауты с ней согласились, а когда мне исполнилось одиннадцать, начали поступать приглашения от балетных школ. И все. Я начала стремительный путь к становлению балериной.

Я сую руку в коробку и ощупываю содержимое. Осталась только одна таблетка мотрина. Ни антидепрессантов, ни сильных обезболивающих, чтобы притупить боль.

– Да что же это? – цежу я. Должно быть, Катя все украла. Каким-то образом достала мой ключ. Я точно знаю, что у меня оставалась пара таблеток антидепрессантов. Я ни за что не могла съесть их все за несколько дней.

Я достаю таблетку и проглатываю ее, не запивая, а потом беру свой так называемый дневник и с криком бросаю его в окно. Он ударяется о стекло и падает на пол. Пустая картонная коробка вылетает и приземляется лицевой стороной на старый ковер, будто прима-балерина в позе умирающего лебедя. Голоса профессоров звучали в моей голове еще несколько минут после того, как я, как они думали, вышла из зала. Но на самом деле я стояла