Коронуй меня замертво - Лив Зандер

Много чего болтают в городе.

Город лжет самому себе, как влюбленный пьяница.

Я иду между надгробий, которые знаю лучше, чем лица прохожих. В грязи валяются безделушки, вытащенные мародерами из могил. Брошь с выковырянным камнем. Горсть стеклянных бусин, перепачканных землей.

Вот до чего мы докатились.

Теперь мы воруем у мертвецов.

Я сметаю мусор веткой — метлу-то тоже украли. Кому, к чертям, сдалась старая метла?

То, что осталось от вещей, я складываю в битый ящик. Не потому, что за ними придут, а просто кажется, что если оставить их в грязи, они утонут. Железо всегда тонет.

Как и горе.

Когда руки опускаются, я не мешаю им. Смотреть некому. Я сажусь на корточки между могил, упираясь локтями в колени, и позволяю подолу платья волочиться по земле. Внутри меня есть рана размером точь-в-точь с ладонь Дарона. Она ноет уже несколько недель.

Сегодня у этой боли выросли когти.

Я прижимаю лоб к ладоням и медленно выдыхаю, сдерживая рыдания. Если Дарон умрет… нет, когда Дарон умрет, смогу ли я когда-нибудь снова улыбнуться? Как это вообще возможно?

Свет меняется.

Скрип кожи по пыли.

Пульс бьет в горло, но я не вздрагиваю. Если это вор, пусть видит женщину, которая не знает страха.

— Долгая выдалась ночка, — говорит мужчина непринужденно. Голос кажется знакомым. — Смерть не давала вам скучать.

Я поднимаю голову…

…и хмурюсь.

Тот самый тип с Гаттер-лейн сидит на могильном камне напротив. Длинные ноги в кожаных штанах вытянуты, руки скрещены на груди, рукава с накрахмаленными оборками свисают поверх начищенного жилета. Черные кудри подстрижены обычно, но их блеск спорит с тусклостью окружающего мира.

— Опять ты, — говорю я без тени радушия. — Пришел украсть то, что осталось?

Глаза цвета лесного мха оценивают разбросанные побрякушки, покосившуюся пристройку и следы на земле.

— Я не промышляю кражей лопат.

— И каков же твой промысел? — я сажусь на пятки, уронив тяжелые руки между колен. — Если навязываться с разговорами к скучающим девушкам, советую сменить профессию.

Он издает короткий смешок и качает головой.

— Мое ремесло старо как само дыхание, — он обводит взглядом поле могил и встречается со мной глазами. Пауза затягивается. — Как и твое.

— Работа со смертью — это не ремесло. — Если ты стойкий и не блюешь от малейшего запаха, много ума не надо, чтобы вырыть яму и сбросить туда тело. — Это тяжелая лопата, которую тебе всовывают в руки, когда приходят волки.

— И ты несешь эту лопату… на удивление достойно.

— Хвалебные речи для покойников, — отрезаю я, отряхивая пальцы от пыли. — Побереги комплименты для некрологов, в них они нужнее.

Его губы изгибаются в улыбке настолько безупречной, что кажется заученной, издевательской.

— А что нужно живым?

— Хлеб, — я медленно поднимаюсь, потому что устала проигрывать в споре со своими же коленями. — И чтобы люди в нарядных жилетах поскорее высказывали то, зачем пришли.

— Что ж… — его лицо становится серьезным. — Я хочу дать тебе выбор.

Будто жизнь недостаточно жестока, мне только выбора не хватало.

— Удиви меня.

Короткий кивок.

— Прогони меня и смотри, как умирает твоя родня, пока гниль не добралась и до твоих глаз. Или… — его взгляд скользит к далекой крыше дворца и возвращается ко мне. — Помоги мне и пожертвуй собой, чтобы спасти тех, кто тебе дорог.

Я не вздрагиваю от слов о жертве. Я вздрагиваю от наглости слова «спасти» — самой нелепой иллюзии в мире, где каждый знает: лекарства от гнили нет. Нет никакой надежды.

— Вместе с выбором ты хлеба не прихватил? Так его было бы легче проглотить.

— Корону нужно кормить.

— Вот как? — я приподнимаю бровь. — Мне проводить тебя к лекарю ума? Вдруг у него пациент сбежал?

Он принимает издевку как хорошее вино, с удовольствием от того, что оно горчит.

— Дерзкая. Ему это понравится. Как и Короне.

— Слушай, я понятия не имею, о чем ты, но уверена: у Короны достаточно зубов, чтобы прокормиться самой.

— У короны нет зубов, — он поднимается с надгробия. — Они есть у короля. Пока еще.

Мой взгляд невольно тянется к далеким шпилям дворца, похожим на костлявые пальцы. «Правление Гнили» — так в городе называют время короля Каэля. Каждый год с его восшествия на престол становился лишь новым шагом в пучину мора.

— Так ты… вы из дворца. — Теперь это очевидно: и его здоровье, и плоть на костях. Там ведь не знают ни гнили, ни голода, верно? — Работаете на короля? Это и есть ваше древнее ремесло? Дергаете за ниточки, чтобы отвлечь народ от бездарности монарха?

Его челюсть на мгновение сжимается, желваки ходят под кожей, гладкой, как полированный камень.

— В точку.

— И кто же вы? — Одетый так, накормленный, уверенный в себе… он явно не последняя спица в колеснице. — Его… стюард?

Он на секунду медлит.

— Можно и так сказать.

— И что вам от меня нужно? — Слова звучат сухо, без дрожи. Даже дворцовые крысы никогда не спускаются в город, так с чего этот павлин вышагивает среди моих могил? Я ему не верю. — Что это значит? «Корону нужно кормить»?

— Королевство гниет, и люди гниют вместе с ним. Как и все остальное, превращая мир в бесконечное поле смерти, какого бытие еще не знало. — Его рот кривится в горькой усмешке, в уголках которой залегла усталость. — Это не прекратится. Пока не умрут все. Или пока корона на голове короля не получит то, чего требует проклятие.

— Проклятие? — одно это слово заставляет пустой желудок сжаться от скепсиса. — О чем вы?

— Корона дает власть носящему ее королю. Но цена этого… — он торжественно кивает, глядя на разорванную ленту, втоптанную в грязь. — Корона требует крови. Твоя кровь может подойти.

Моя кровь.

Я мысленно верчу в голове эту мысль, словно золотую монету, проверяя, нет ли на ней ржавчины. Кровь могильщицы, пахнущая щелоком3, речной водой и разложением. Конечно. Это ведь именно то, что спасет мир.

— Проклятий не существует. — Всего лишь суеверный бред, который бормочут в пустые кружки из-под эля. — Я никогда о таком не слышала. Даже от забулдыг в таверне.

— Потому что королевские семьи отлично умеют хранить тайны. И не зря, — он встречается со мной взглядом. Восходящее солнце выхватывает золотистые искры в его оливковых глазах. — Простой люд обожает сплетни. Сплетни порождают страх, а страх делает королей слишком смертными в глазах подданных. Этого нельзя допускать. Только кровным наследникам, жрецу и тем, кто отмывает пятна крови, дозволено знать истинную цену короны. Остальному миру спится