Время Зари - Наталья Нежданова

— Разблокируй его!

Задумываюсь. Всё равно они его разблокируют, даже если я откажусь. Но ничего интересного для себя не найдут. Просто круг моих знакомых, который им наверняка и так прекрасно известен.

По-настоящему секретная информация не хранится в инфосети. Лишь при необходимости что-то размещается на закрытых страницах, о которых знают очень немногие и куда трудно попасть.

Он ещё про агентов сказал, — соображаю я. — Неужели кто-то из наших способен на такое? Как же он тогда причащается?

Я беру свой инт и разблокирую его. Тен Меро начинает просматривать список моих контактов, явно сверяя его с какой-то базой данных. Пару раз он даже удовлетворенно хмыкает.

Но здесь мне бояться нечего, даже если спросит про кого-то — ну, знакомые, ну, христиане, это они и так знают. А контактов тех нескольких человек, о которых им знать нельзя, в моем инте всё равно нет.

Как ни странно, тен Меро больше не спрашивает меня ни о чём. Вместо этого вызывает охранника и приказывает отвести меня к медику. Эта весьма бесцеремонная женщина быстренько проверяет меня переносным медицинским сканером и задаёт вопросы про всякие болезни.

Зачем им это? — думаю я.

Мне становится вдруг по-настоящему страшно. Как будто я уже никогда не выйду отсюда, а знание о моих болезнях пригодится, чтобы отправить родственникам более-менее правдоподобное сообщение о моей смерти. Вот только болезней у меня никаких нет, и тогда мне почему-то вспоминаются жуткие рассказы об изъятии органов.

Наконец она отстаёт, а меня отводят в комнату типа маленькой и убогой больничной палаты с решёткой на окне и запирают дверь.

Я думаю о Рэйне. Его ведь тоже могут арестовать. Молюсь о том, чтобы этого не случилось.

И всё-таки я не могу понять, что вообще происходит. Почему вдруг они прицепились именно ко мне, женщине без образования, не играющей никакой заметной роли ни в Церкви, ни в обществе?

Когда ложусь спать, ощущаю что-то твёрдое под подушкой. Нахожу там завёрнутую в бумажную салфетку булочку. Я съедаю её прямо под одеялом, опасаясь видеонаблюдения.

На душе сразу становится легче. Кто-то здесь явно сочувствует христианам.

На следующий день мне снова приходится общаться с тен Меро. Он расспрашивает о знакомых, чьи контакты имеются в моем инте. И опять я не могу понять, зачем им всё это?

Я и раньше много размышляла, и даже обсуждала с другими, почему нас, христиан, всячески притесняют? Но никаких рациональных объяснений этому найти так и не удалось.

Я спрашиваю тен Меро, но он отделывается лживыми штампами. Дескать, христиане заведомо отрицают государственную власть и соблюдение законов, и не могут считаться благонадёжными гражданами. Когда я говорю, что мы ничего этого не отрицаем, он жёстко меня обрывает:

— Хватит здесь свою пропаганду разводить!

А потом он предлагает мне сотрудничать со службой безопасности, сообщая сведения о моих единоверцах. Напрасно я пытаюсь ему объяснить, что являюсь слишком незначительной фигурой, чтобы знать какую-то ценную информацию.

— Не важно! — произносит он, и протягивает мне какую-то бумагу.

— Что это?

— Подпиши!

Я начинаю читать. Там про то, что я являюсь законопослушным гражданином, обязуюсь соблюдать закон и сотрудничать с правоохранительными органами. Дальше стоит, что я не принадлежу ни к каким деструктивным культам.

Но ведь это действительно так! Я же не считаю христианство деструктивным культом. Чтобы поскорее покончить со всем этим, я ставлю внизу свою подпись.

— Прекрасно! — улыбается тен Меро. — А теперь посмотри сюда и скажи, что ты осознала свою неправоту и отказываешься от христианской идеологии! — с этими словами он направляет на меня свой инт.

— Но зачем? Я ведь не собираюсь ничего нарушать, просто хочу жить спокойно, работать, я же никому ничего плохого не делаю!

— Хватит спорить, делай, что говорят!

— Но я не могу такое сказать!

— То есть твоя вера не позволяет тебе исполнять распоряжения правоохранительных органов? — злорадно произносит тен Меро.

— Смотря какие! Я же не отказываюсь соблюдать законы. Я честно работаю, плачу налоги, не беру чужого! А во что я верю, это ведь ничьи интересы не затрагивает!

— Ошибаешься! В последнее время христиане забирают детей из школ, чтобы настраивать против государства!

— Неправда! — возмущаюсь я. — Никогда не слышала, чтобы кто-то учил детей свергать власть или нарушать законы!

— Лжёшь! Я лучше знаю! Ко мне стекается много информации. Христиане — враги государства! Ты тоже враг! И собираешься родить врага! Айрину ни к чему ещё одно христианское отродье!

Я застываю в ужасе, не в силах вымолвить ни слова.

— В общем, так, — продолжает тен Меро, — либо мы сейчас договариваемся о сотрудничестве, либо едешь в больницу на прерывание беременности!

Я содрогаюсь от ужаса. Знаю, что женщины лёгкого поведения делают такие вещи, чтобы избавиться от зачатых детей. Но для христиан подобное просто немыслимо!

— Это незаконно! Никто не имеет права сделать это со мной! Я состою в браке! — возмущаюсь я.

— Твоё мнение здесь никого не интересует!

Глава 5

Тен Меро вызывает охранника, и я опять отправляюсь в палату-камеру, делать выбор между видами зла. Плачу и молюсь весь остаток дня и всю ночь. Лишь под утро у меня получается ненадолго заснуть.

Я стою посреди прекрасного зелёного луга. Рядом со мной мальчик, и я знаю, что это мой сын. Вдруг он отверачивается и бежит от меня. К пропасти. Я знаю, что она там есть.

Устремляюсь за ним, чтобы спасти, но не могу его догнать. Кричу ему вслед, что там пропасть, и умоляю остановиться. Но он лишь смеётся в ответ, и говорит, что я лгу. А потом исчезает.

Просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем. Подушка насквозь мокрая от слёз. Кажется, мне больше не на что надеяться в этом мире.

Все мои попытки достучаться до тен Меро, разжалобить его, воззвать к совести, к достоинству мужчины и аристократа, оказываются бессмысленными и бесполезными. Он вызывает двоих охранников, чтобы отвезти меня в больницу.

Впервые в жизни я жалею о том, что слаба и абсолютно беззащитна. Я даже драться совершенно не умею, потому что никогда этого не делала.

В христианских семьях даже среди мальчиков редко кто занимался борьбой. Никто не задумывался, что придётся защищать своих ближних.

Скоро это изменится. Но мы, а точнее, наши дети, успеем заплатить страшную цену.

Тем не менее я не соглашаюсь безропотно убивать