Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

была раньше. Не та, что сбежала от монстра и влюбилась в бога. Мои руки в крови, в сердце – выжженная пустыня, а в памяти навсегда отпечаталась прекрасная улыбка Наза; и Димитрий Иванов еще пожалеет, что этот образ вообще отпечатался в моем сознании.

Потому что это топливо, которое будет двигать мной до тех пор, пока я не сожгу весь его мир дотла.

Я открываю глаза, выпрямляюсь и делаю глубокий, успокаивающий вдох.

— Я готова.

На лице солдата появляется странное выражение.

Возможно, мне кажется, но похоже, что он напуган.

Интерьер самолета – само воплощение роскоши. Все отделано черной кожей, черным лаком и сусальным золотом, кроме плюшевого коврового покрытия с густым ворсом бордового цвета. На одной из стен изображен фамильный герб Ивановых – золотая корона с аркой, инкрустированная драгоценными камнями и увенчанная крестом на сине-желтом фоне.

Глядя на него, я сплевываю на ковер цвета запекшейся крови.

— Еще одна новая дурная привычка? — произносит Димитрий. — Вижу, мне предстоит много работы.

Он неподвижно сидит в кресле рядом с проходом, прямо за закрытой дверью кабины пилотов. Он бледен и вспотел. Черная рубашка под расстегнутым пиджаком пропиталась кровью.

— Если только ты не умрешь от огнестрельного ранения раньше.

Он холодно улыбается.

— Ты прекрасно знаешь, что для того, чтобы меня убить, потребуется нечто большее, чем пуля.

Несмотря на его состояние здоровья, он держит себя в руках. Даже галстук не ослабил.

Мне следовало бы испытывать ужас, ярость, или хоть что-то, кроме этой странной отстраненности. Полагаю, это шок. Или же весь ресурс моего мозга уходит на то, чтобы справляться с агонией от сломанной руки и разбитого лица, которое так сильно опухло, что я ничего не вижу правым глазом.

— Сядь, — приказывает он, — и дай мне на тебя посмотреть.

Я медлю лишь мгновение, поддавшись бесполезному порыву бунтарства, но затем сажусь напротив него и осторожно устраиваюсь на мягкой, как масло, коже. Подняв глаза, я встречаюсь с ним взглядом и просто сижу, глядя на него.

Эти пухлые, надутые, как у девочки, ярко-розовые губы. Эти блестящие светлые волосы. Это классически красивое лицо с тонкими аристократическими чертами, невинным выражением и приятной симметрией.

Говорят, Люцифер был самым прекрасным из всех ангелов, прежде чем предал Бога и был изгнан из рая. Мужчина, сидящий напротив, – неоспоримое доказательство того, что за самой красивой оболочкой может скрываться величайшее зло.

Спустя долгое время Димитрий произносит: — Сначала – правда. Ты знала, что я найду тебя. Да или нет.

Я делаю вдох. Выдох. Я подавляю в себе желание завизжать и заскрежетать зубами, как одно из тех кровожадных существ из фильмов ужасов, жаждущих мозгов.

— Да.

О боже, эта отвратительная улыбка. Эта самодовольная, отвратительная улыбка.

— Знаешь, почему ты всегда была моей фавориткой, Эвелина? Почему я гнался за тобой тысячи километров и приложил столько усилий, чтобы вернуть тебя, когда было бы гораздо проще просто от тебя избавиться?

Я обдумываю его слова. Чудовище в благодушном настроении, а человек, которого я люблю, может быть мертв, и весь мир лежит в руинах. Что ж, можно сыграть в эту мрачную игру до конца.

— Потому что ты не выносишь поражений?

— Нет.

Когда он не продолжает, я спрашиваю: — Это был риторический вопрос или ты сам мне скажешь ответ?

— Потому что из всех женщин, которые у меня когда-либо были, только ты оказалась несломленной.

Несломленной.

В его тоне звучит отголосок недостигнутой цели, азарт охотника, рассказывающего о тигре-людоеде, которого он мечтает выследить и превратить в чучело для своей стены. Я сглатываю, и по моим рукам пробегает мелкая дрожь, а улыбка Димитрия становится зловещей.

— «Зеленая тростинка, что гнется на ветру, сильнее могучего дуба, что ломается в бурю». Так сказал Конфуций.

— Как познавательно.

Он игнорирует мой горький сарказм.

— Ты – моя зеленая тростинка, Эвелина. Я понял это, как только увидел тебя. Много лет назад ты вышла на сцену Мариинского театра, и у меня замерло сердце, потому что я осознал, что нашел то, что искал.

Я морщусь, внутри все сжимается.

— Рабыню?

— Нет, — выдыхает Димитрий, его глаза сверкают. — Равную.

Смех, который из меня вырывается, звучит резко и грубо.

— Если отбросить в сторону всю эту нелепость, ты держал меня как собаку. В клетке. С ошейником. Ты творил со мной невообразимые вещи, которые я чувствую до сих пор, даже сейчас, когда сижу здесь и разговариваю с тобой. Не пытайся представить все так, будто это нечто большее, чем есть на самом деле: ты получал удовольствие от моей боли.

— Это крещение огнем, — отвечает он, словно в его словах есть здравый смысл. — Нет другого способа узнать, треснет ли глина, которую ты лепишь, кроме как засунуть ее в печь.

Я смотрю на него с отвращением, которое перевешивает лишь неверие.

— То есть, я – глина, а ты – гончар?

— Признаю, сравнение грубоватое.

— Ты абсолютно ненормальный. Ты ведь это понимаешь, да?

— Разве? Посмотри на себя. Ты сидишь здесь собранная, даже дерзкая, хотя у тебя явно сломана по крайней мере одна кость, глаз заплыл, а твоего любовника убили у тебя на глазах. Если бы не годы, проведенные со мной, ты бы, наверное, забилась в угол в ступоре от боли и горя.

«Твоего любовника убили у тебя на глазах».

Дыши, Эва. Он – король лжи. Просто дыши.

Сжав зубы, я говорю: — Полагаю, ты думаешь, я должна тебя за это поблагодарить.

Димитрий лениво скользит по мне взглядом.

— Можешь продемонстрировать свою благодарность позже.

— О, я обязательно тебе кое-что продемонстрирую… позже… но это будет не благодарность.

Он склоняет голову набок, с интересом разглядывая меня.

— Ты действительно любила его, не так ли?

Любила – в прошедшем времени. Если Димитрий лжет, то делает это очень осторожно.

Мне приходится на мгновение отвести взгляд, чтобы взять себя в руки. Я лучше умру прямо здесь, чем позволю ему увидеть мои слезы. Когда я наконец могу говорить, мой голос звенит от ненависти.

— Я говорила тебе, что будет, если ты потеряешь рычаг давления.

— Да. Твоей единственной целью в жизни станет убить меня. До жути страшно.

Его тон полон скуки. Затем, спустя мгновение, он спрашивает: — Почему ты улыбаешься?

Я поворачиваю голову и снова встречаюсь с