Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко - Ника Мур

Впереди показался большой, крепкий дом с резными наличниками. У ворот, подбоченясь, стояла монументальная женщина в красном платке — вылитая Маманя. Рядом с ней, сжавшись в комок, переминалась с ноги на ногу тонкая фигурка в легком сарафанчике. Настенька. Мой будущий «линейный персонал».

— Тпру-у-у! — закричала я, пытаясь изобразить командный голос. — Стоять, копытные! Финишная прямая!

Свиньи, словно почуяв родное корыто, выдали феерический дрифт. Сани развернуло боком, они подняли целое облако снежной пыли и замерли ровно в ста метрах от Мамани. Та даже не шелохнулась, только глаза её загорелись жадным огнем при виде сундука.

Я сидела на вершине этого магического груза, всклокоченная, с размазанной свеклой на лице и пустой скорлупой от ореха на воротнике.

Глава 3

Возвращение «Блудной дочери»

Снежная пыль, поднятая нашим эффектным дрифтом, медленно оседала на шапки соседей, превращая их в подобие сахарных пончиков. Свиньи, лишенные инерции движения, тут же переключились с бега на деструктивную деятельность. Та, что была слева — я про себя окрестила её Турбиной за особо громкое, присвистывающее сопение, — немедленно впилась зубами в столбик нашей калитки.

Хрусть.

Звук был сочным, влажным. Древесина, судя по всему, держалась на честном слове и молитвах, потому что щепки полетели во все стороны.

— Отставить вандализм! — гаркнула я, пытаясь сползти с сундука. — Это муниципальная собственность! Ну, почти.

Попытка спуститься грациозно провалилась с треском. Ноги в валенках, за время пути превратившиеся в две ледяные колоны, отказались сгибаться. Я мешком с картошкой свалилась в сугроб у полозьев, подняв ещё одно облако снега. Где-то в глубине души Мария Викторовна, уважаемый агроном, поморщилась: «Грубое нарушение техники безопасности. Не застрахована, инструктаж не прошла. Штраф». Но Марфуша внутри меня просто хотела в тепло и, желательно, кого-нибудь ударить. Я подавила этот рефлекс, сжав кулак в варежке.

— Батюшки! И правда она! Живая! — раздался чей-то сиплый голос со стороны соседнего плетня.

Я подняла голову, отплевываясь от попавшей на губы снежной крошки. Вкус у неё был металлический, холодный.

Ага. Живая… Как же. Самая что ни на есть мертвая… — мысли унеслись куда то далеко… затем медленно вернулись в мое нынешнее тело…

Я огляделась вокруг

Из-за заборов, как грибы-поганки после дождя, вылезали местные жители. Зрелище, прямо скажем, удручающее. Инфраструктура деревни кричала о глубоком кризисе: крыши латаны соломой, которая помнила еще царя Гороха, заборы напоминали полосу препятствий, а лица граждан выражали такую степень суеверного ужаса, будто я приехала не на свиньях, а верхом на баллистической ракете.

— Чего уставились, бюджетники? — я поднялась, отряхивая тяжеленный тулуп, который весил больше, чем вся моя прошлая жизнь. — Цирк уехал, клоуны остались? Внеплановая проверка материальных ценностей! Всем разойтись по рабочим местам!

Толпа качнулась назад. Видимо, тон «строгого начальства» в этих широтах был в новинку — здесь привыкли либо к барскому кнуту, либо к бабьему визгу. Мой же голос, прокуренный морозом и закаленный совещаниями с нерадивыми поставщиками, звучал как приговор. Какой-то мужик с топором за поясом — типичный «разнорабочий без мотивации» — выронил челюсть так низко, что она едва не встретилась с его же лаптями.

Я обернулась к нашему подворью.

Прямо ко мне, вздымая сугробы грудью, как ледокол «Арктика» льды Карского моря, неслась Маманя. Её красный платок развевался на ветру боевым знаменем, а лицо выражало такую гремучую смесь восторга, жадности и паники, что я невольно сделала шаг назад, прикрываясь ледяным боком сундука.

— Марфушенька! Душенька! Ягодка моя наливная! — взвыла она, сокращая дистанцию с пугающей скоростью. — Вернулась! И с приданым! Ой, дедушка-то не обманул, ой, наградил сиротку!

Прежде чем я успела выставить локти в защитную позицию, меня поглотило облако запаха. Это был сложный букет: пережаренный лук, несвежая овчина, дешевый ладан и удушающая материнская любовь. Маманя прижала меня к своей необъятной груди с такой силой, что у меня перед глазами поплыли годовые отчеты. Ребра Марфуши, скрытые под слоем жирка и тремя кофтами, жалобно скрипнули.

— Маманя… отставить… удушение… — прохрипела я, пытаясь высвободить хотя бы одну руку, чтобы не задохнуться в недрах её телогрейки. — Кислород перекрыли!

— Ой, исхудала-то как! — причитала она, наконец отпуская меня, но тут же принимаясь ощупывать, как таможенник подозрительный груз. Её шершавые ладони прошлись по моим щекам, размазывая остатки свекольного макияжа еще сильнее. — Глаза-то, глаза — как у волка голодного! А рожа-то… Марфуш, ты чего, в лесу с лешими дралась? Чего это ты в краске-то вся, да пятнами пошла? Аллергия, что ль, на еловую пыльцу?

— Это производственные издержки, — я наконец вырвалась из её цепких рук, поправила сбившийся на затылок платок и вдохнула морозный воздух полной грудью. — Маманя, прекратите истерику. Мы теряем драгоценное время. Где логистическая поддержка? Почему ворота настежь, а персонал бездействует?

Маманя замерла, хлопнув белесыми ресницами. В её водянистых глазках промелькнуло мимолетное подозрение, что доченька в лесу не только подмерзла, но и головой об сосну приложилась конкретно. Слова «логистическая поддержка» и «персонал» явно не входили в её лексикон, состоящий в основном из уменьшительно-ласкательных суффиксов и отборных проклятий в адрес падчерицы.

Кстати, о падчерице.

Настенька стояла чуть поодаль, у самого крыльца, вжавшись в резной столб так, будто хотела слиться с древесиной и стать элементом декора. Тонкая, бледная, в одном легоньком сарафанчике и дырявой шали на таком морозе — прямо ходячая антиреклама охраны труда. Губы у неё посинели, и она дрожала так сильно, что я слышала стук её зубов даже сквозь довольное чавканье Турбины, доедающей калитку.

В её огромных глазах, полных слез, застыл привычный, выдрессированный годами страх. Она ждала. Ждала, что сейчас «любимая сестрица» начнет орать, требовать горячего сбитня, таскать её за косу и, по старой доброй традиции, запустит в неё валенком или поленом.

Я смотрела на неё и видела не сказочную героиню, а классического выгоревшего сотрудника. Потенциал есть, исполнительность на уровне, но мотивация ниже плинтуса, а уровень кортизола зашкаливает. С таким персоналом каши не сваришь, а бизнес не построишь. Затюканный работник — это брак на производстве.

— Настя, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без тех визгливых ноток, которые, видимо, шли в базовой комплектации этого тела.

Сестра вздрогнула и почти присела, инстинктивно прикрыв голову руками.

— Не губи, Марфушенька! — пискнула она срывающимся голосом. — Всё сделаю! И печь истопила, и полы вымыла, и воды наносила… Только не бей!

— Настя, прекрати этот дешевый мелодраматизм, — я поморщилась. Голова начинала гудеть от холода и шума. — У нас на повестке дня разгрузочно-погрузочные работы, а не театральная постановка крепостного театра. Встань ровно. Осанку испортишь — замуж