Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

— И кто же к нам придёт? Сколько воинов? И как они найдут дорогу к вашему Месту Силы?

— Того никто не ведает. Но встретим, приветим и к службе подготовим. Монастыри примут избранных. А как найдут дорогу? Избранных путь сам отыщет. Остаётся лишь довериться ему.

— Чудно… Обещаете, что это будут не очередные самозванцы, а хорошие бойцы, чующие нечисть?

— Ваше Величество. Пока в деле не увидим, не узнаем. Но, по мне, такой шанс упускать не стоит. Вы не представляете, насколько Митрополит был раздражён тем фактом, что я предложил на время оживить древнее место, что сущесвовало ещё до волхвов-многобожников. Лучше поторопиться с решением, государь. А то ведь Митрополит и передумать может..

— Действуйте, Константин Петрович! — словно шашкой рубанул ладонью воздух Александр. — И смотрите! На этот раз не подведите меня!

Обер-прокурор вышел из кабинета государя и на мгновение задержался в коридоре Гатчинского дворца. Он выдохнул, провёл рукой по лицу. Разговор с Александром Третьим ещё звенел в голове.

Император не повышал голоса, но в его словах сквозила угроза. Он знал, что смерть отца была делом рук людей, одержимых нечистью. Бесовщина… И требовал не оправданий, а решений. Победоносцев снова и снова перебирал сказанное: о бесполезности «Священной дружины», и растущем числе необъяснимых явлений в столице. Государь ясно дал понять: терпение его на исходе.

Чиновник остановился у окна. За стеклом темнел неподвижный парк.

«Будущее», — подумал он с непривычной для себя горечью. Никогда прежде ему не приходилось иметь с ним дела напрямую.

К вечеру Победоносцев вернулся в свой дом на Литейной. Снял головной убор, аккуратно положил его на консоль у входа. Он не стал переодеваться, а незамедлительно прошёл в кабинет. Константин Петрович сел за письменный стол и уставился в пространство перед собой.

— Позовите ко мне чиновника по особым поручениям, — негромко сказал он, обращаясь к стоявшему у двери камердинеру.

Распоряжения последовали сразу: доступ к архивам особого хранения, тайные фонды Синода. Карельские карты, древние описи, монастырские отчёты и забытые донесения, помеченные грифом «секретно».

Хозяин кабинета понимал: «Священная дружина» доживает последние дни. Старцы, медиумы, провидцы — всё это оказалось пустой оболочкой. Теперь требовалось иное. Люди, не рождённые здесь, пришедшие из другого времени.

«Нерождённые», — снова подумал он. Перекрестился и тихо произнёс:

— Господи, не вмени нам этого во грех.

Через неделю в карельских лесах при полной луне монахи ступали по мху, покрывающему древние гранитные плиты. Они шептали молитвы и втыкали в землю истлевшие дубовые колья с вырезанными рунами — наследием веры, которую давно следовало забыть. Святотатство? Несомненно. Но против сил, поднявшихся из тьмы, иных средств не оставалось.

****

Все дальнейшие события происходили как в замедленной киносъёмке. Я воспринимала суету вокруг меня словно через толщу воды. Дом, который ещё утром казался оазисом счастья, мгновенно наполнился шумом и криками. Кто-то ругался на крыльце, кто-то лихорадочно звонил по телефону, отменяя приезд тех, кто уже был в пути.

Праздничный аромат цветов и дорогого парфюма выветрился, сменившись резким, едким запахом корвалола и спирта. Приехала скорая для старенькой бабушки Димы, которой стало плохо с сердцем. Скандал нарастал с неимоверной силой, вовлекая в свою орбиту всех, кто оказался рядом.

Отец мужа, Николай Петрович, не в силах поверить в происходящее, сорвался с места и поехал на квартиру. Он надеялся, что это какой-то бред, минутное помутнение. Но застал своего сына спокойно пьющим чай на кухне. На все вопросы, крики и мольбы Дима отвечал только одно, глядя в стену пустыми глазами: «Свадьбы не будет. Не люблю».

Не выдержав этого ледяного равнодушия, мужчина ударил сына. Дима упал со стула, разбив губу, но, сплюнув кровавую слюну, лишь повторил то же самое в десятый раз. Об этом Николай Петрович рассказал уже позже, когда вернулся в коттедж. Он утирал скупую слезу, а его руки со сбитыми костяшками мелко дрожали от стыда за сына. Видеть крах собственной семьи было для него невыносимо.

Из коттеджа я уехала с Валентиной. Всю дорогу она ругалась, перемежая проклятия в адрес «этого мерзавца» практическими советами. Предлагала немедленно подать в суд на раздел имущества, требовать выплату половины денег, которые я годами вбухивала в его ипотеку.

Зарабатывала я действительно прилично. Моя работа архивистом и корректировщиком аудиозаписей в Институте судебных экспертиз требовала ювелирной точности. Из-за плохого зрения природа наградила меня слухом не на сто, а на двести процентов. Я слышала шёпот за закрытыми дверями, различала фальшь в интонациях на записях и порой находила такие улики в аудиофайлах, которые пропускали все остальные. Была ещё так называемая «халтура», которая порой приносила больше, чем основная зарплата, но сейчас цифры в голове не складывались и суды не волновали.

Несколько дней я просто молчала и лежала, отвернувшись к стене. Внутри было выжженное поле. Особенно после того, как узнала: мой муж, не теряя времени, оплатил пошлину и подал на развод на следующий же день после несостоявшейся свадьбы. Месяц до суда. Месяц до того, как я официально стану чужим человеком для того, кто был центром моей вселенной семь лет. Я не собиралась устраивать истерики и просить его вернуться. Если человек смог так хладнокровно вырезать меня из своей жизни, значит, этой жизни никогда и не было. Разведусь и вычеркну его так же, как и не бывало.

Чтобы хоть как-то меня подбодрить, в один из вечеров Валентина пришла ко мне в комнату и, не включая яркий свет, который я теперь ненавидела, протянула конверт.

— Хватит хоронить себя заживо, — жёстко сказала она, присаживаясь на край кровати. — На, держи. Ты же давно хотела. Поедешь, успокоишься. Место там сильное, может, и найдёшь ответ, как тебе жить дальше. А жить надо, дорогая. Назло этому подонку.

Я нехотя повернулась, скорее из вежливости к её заботе, и взяла конверт. Это была путёвка в Карелию.

В голове вдруг всплыло воспоминание, такое яркое, что я почти почувствовала запах озёрной воды. Петрозаводск. Мне двенадцать лет. Онежское озеро. Огромные серые камни с загадочными рисунками. Бесы, лебеди, люди, высеченные тысячи лет назад. Папа держит меня за руку, его ладонь тёплая и надёжная.

«Это место силы, Полинка, — шептал он тогда. — Здесь время течёт иначе. Если тебе когда-нибудь будет совсем плохо...»

Я сжала конверт в руках. Кажется, пришло время проверить, насколько иначе там течёт время.

На следующий день я уже сидела в самолёте авиакомпании «Северсталь». Полтора часа полёта — и я приземлилась в Петрозаводске. Заселилась в гостиницу, долго бродила по центру города, пытаясь заполнить дыру в душе хотя бы