Волк и корона крови - Элизабет Мэй

— Пожалуйста, принцесса. Благословение от Вас.

Губы Теодоры сжимаются в тонкую линию, выражение лица становится жестким.

Нет. Не смей давать этой девочке то, что она просит.

Поэтому просто целую девочку в макушку и произношу самое нейтральное, что только приходит в голову.

— Да хранит тебя удача, малышка. А теперь беги к маме, пока она не заволновалась.

Сайлас подхватывает ее и водворяет за ворота с мрачной гримасой на лице.

Я улыбаюсь и машу остальным зевакам, посылая несколько воздушных поцелуев.

— Не забудьте посетить храм и принести подношения15! — выкрикиваю я. — Да благословит вас Вечный!

Подаю знак процессии двигаться дальше, когда голос выкрикивает:

— Принцесса приведет нас к погибели! Мясники Алексиоса явятся за каждым из нас!

Вскидываю голову, но не вижу ничего за морем лиц. По толпе проносится волна — растерянность сменяется злобой. Похоже, вот-вот вспыхнет драка.

— Пора ехать, Бри, — Теодора крепко берет меня под локоть и подталкивает к карете.

Дверца захлопывается, приглушая хаос снаружи. Я смотрю в окно на то, как стража пытается утихомирить толпу и расчистить дорогу. Некоторые всё еще продолжают кричать.

— Всегда одно удовольствие сопровождать тебя в храмовый день, — Теодора устраивается напротив и поправляет юбки. — Никогда не знаю заранее, увижу потасовку или парад в твою честь.

Я сверлю ее взглядом.

— Обхохочешься.

Знаменитая кожа Девалиантов — единственное, что выдает в нас с сестрой родство. Отец однажды сказал, что Теодора унаследовала внешность матери, которая умерла, рожая меня, а мне достались черты покойной бабушки. Мои волосы почти белые, ее — полыхают насыщенным рыжим цветом, рассыпаясь по плечам свободными локонами. У нее изящный стан, — точеная фигура, напоминающая стать танцовщицы. Я более миниатюрна. Газеты Хеллевига часто отмечают, что мы одинаково красивы, но лицо Теодоры сурово и кажется надменным. Отстраненным. Холодным.

Люди называют ее ледяной принцессой, когда хотят проявить любезность. И холодной стервой — когда нет.

— Может, поспорим, когда тебе воздвигнут святилище? — спрашивает Тео. — Ставлю десять аурелиев, что к следующей неделе. Двадцать — что кто-нибудь попытается срезать прядь твоих волос на святую реликвию.

— Люди буквально кричат о божественном гневе, а ты шутишь?

— А что еще делать? Дядя в последнее время слишком занят, утопая в вине и женщинах, чтобы слушать о толпах у ворот. На прошлой неделе он рухнул лицом в суп прежде, чем я успела закончить фразу.

Откидываюсь на сиденье со вздохом. Когда император уходит в такой запой, ничем хорошим это не кончается. В прошлый раз он исчез на полгода, запрыгнув в семейный поезд и трахая всё, что движется, по пути через империю, пока Тео удерживала столицу от развала.

Не то чтобы я сильно винила Идриса, честно говоря. Заманчиво броситься в любой порок, когда твоя жизнь вращается вокруг запланированного ритуального жертвоприношения. Такую цену заплатил Дом Девалиант, заключив мир с богами триста лет назад. Тем временем все прочие граждане отделываются малой кровью — буквально один укол пальца и единственная капля для подношения.

Провожу пальцем по зарубкам, которые вырезала на внутренней стороне локтя, — пять надрезов, пять шагов к воскрешению.

Дыши. Чувствуй. Назови. Присутствуй. Существуй.

Напоминание о том, что существую и я больше, чем просто сосуд.

Снаружи гравий хрустит под колесами, когда карета поворачивает. Сайлас орет на кого-то в толпе, подошедшего слишком близко.

— Отвали на хрен, пока не снес тебе башку!

Я морщусь.

— Неужели дядя не мог найти телохранителя, который был бы менее… угрожающим? Вчера он довел до слез трех детей.

— Послушай, может, у этого мужчины мозги как ржавый капкан и очарование враждебной кирпичной стены, но он очень крупный и любит причинять боль тем, кто приближается к тебе, — Теодора постукивает пальцами по подлокотнику. — Что, учитывая текущие события, делает его полезнее, чем наше пропитанное вином подобие императора.

— Хорошо хоть дядя не едет с нами.

— О да, буду скучать по его лекциям о наших многочисленных недостатках, — она подражает голосу Идриса, слегка растягивая слова. — «Теодора, ты пустоголовая трата пространства. Тебя, наверное, роняли головой в младенчестве». Как будто он имеет право критиковать, когда его представление о лидерстве — орать на людей, пока лицо не покраснеет.

Смеясь, выглядываю в окно на проплывающие мимо улицы, каменные башни с огромными витражными окнами. Каждое стекло изображает какое-нибудь жертвоприношение Девалиантов в тошнотворных подробностях. В Хеллевиге шагу нельзя ступить, не наткнувшись на увековеченные подношения нашего рода. Они превратили наши смерти в украшения, страдания — в архитектуру.

А на холме в центре города, со шпилями, пронзающими низко висящие облака, возвышается храм, куда меня призвали для подношения. Священное здание Алексиоса — единственное строение, полностью возведенное из бледного мрамора. Вероятно, потому, что кровь лучше видна на белом, и Бог Бурь наслаждается зрелищем того, как мы истекаем кровью, где бы он ни находился в Сциллари16. Фасад состоит из множества витых шпилей, нависающих над ландшафтом, как острозаточенные зубы.

Ненавижу это проклятое место.

Рука Тео ложится мне на колено.

— Ты в порядке?

— В порядке. Спасибо, что поехала со мной. Ты не обязана была.

— Да ладно. Я бы ползла по битому стеклу, лишь бы сбежать из дворца. Сделала глупую ошибку — улыбнулась новому лакею, и теперь он считает, что нам суждена вечная любовь.

— Тот самый, что оставляет цветы у твоей двери?

— Цветы, стихи, а вчера — записка, в которой мои глаза сравниваются с «изумрудными омутами вечной тоски», — она содрогается. — Есть предел тому, сколько могу прятаться в библиотеке, иначе это становится жалким.

— А я-то думала, ты поехала ради моральной поддержки.

— Ну, и это тоже, — Тео откидывается назад. — Кстати о поддержке, поделюсь с тобой новым способом справляться, когда Оракулы17 всаживают этот нож.

— У меня есть выбор?

— Конечно, нет, — по лицу сестры расползается дьявольская усмешка. — Я просто представляю все те грязные вещи, которые заставлю Каса делать со мной, когда очнусь. Это действительно притупляет страх смерти — мысль о том, что не пройдет и часа, как буду скакать на члене своего стражника.

Я давлюсь воздухом.

— Тео!

— А что? Это практично. Стратегический подход, — она издает довольный вздох. — Я начинаю трахаться с ним еще до того, как карета покидает территорию храма. Ты не поверишь, как сильно он возбуждается, когда я вся еще в крови после церемонии. Вид моего возвращения к жизни по-настоящему его заводит.

Звук, который издаю, — нечто среднее между рвотным позывом и хныканьем.

— Стоп. Остановись сейчас же, — вскидываю обе руки. — Мне не нужны эти подробности. Не хочу это представлять. Эта картинка навечно выжжена у