Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

Я сделала шаг к нему.

— Посмотри на неё, Ислам, — потребовала я с неожиданной для меня настойчивостью. — Посмотри… Просто посмотри, умоляю!

Я осторожно повернула ребёнка так, чтобы свет падал на её лицо. Всё в ней кричало о нём. О его крови. О его продолжении.

— Видишь? Она так похожа на тебя. Это же ты… твои черты, твой взгляд. Она твоя девочка.

Он посмотрел — внимательно, сосредоточенно. Несколько секунд, которые показались мне вечностью. Моё сердце билось так сильно, что, казалось, он должен был его услышать.

— Возьми её, — попросила я. — Пожалуйста. Возьми её на руки.

Я протянула к нему ребёнка — так, как протягивают самое дорогое.

— Ей нужен отец. Мне нужен ты.

Он отвёл взгляд.

— Я её отец и всегда им останусь. Чего ты хочешь от меня, Мадина?

Я посмотрела на него умоляюще. Он знает, о чём я хочу его попросить!

— Она моя дочь, — сказал он. — Но это не отменяет того, что мне нужен наследник. Иди наверх. Ты устала. Ты еле стоишь на ногах. Не доводи себя.

Я уже повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась.

— Ислам… — я обернулась.

Он поднял на меня глаза. Взгляд был мутным от выпитого.

— Ну что ещё?

— Как ты назовёшь свою дочь? — сказала я. — Ты же должен её назвать. Мы можем назвать в честь твоей матери…

На мгновение мне показалось, что он скажет что-то важное. Что в нём шевельнётся хоть что-то. Я даже задержала дыхание.

Он пожал плечами.

— Называй как хочешь, — сказал он равнодушно. — Мне всё равно.

Мне стало трудно дышать. Я посмотрела на ребёнка у себя на руках.

Всё равно.

Ислам отвернулся к столу, снова взял бокал, словно наш разговор был закончен, исчерпан, не стоил продолжения.

Я простояла так ещё несколько секунд, ожидая чего-то — сама не знаю чего. Потом отвернулась и пошла наверх.

И в этот момент поняла: если он отказался даже дать ей имя, значит, он уже отказался от нас. Если даже эта прекрасная малышка не смогла смягчить его сердце, то мне больше нечем его удержать.

Глава 5

Я перебирала имена, как чётки, снова и снова. Красивые. Сильные. Благозвучные. Те, что понравились бы Исламу. Те, что, возможно, заставили бы его посмотреть на неё иначе. Те, что могли бы что-то изменить.

Но ни одно не отзывалось.

Однажды ночью, когда Сафия — тогда ещё безымянная — уснула на моей груди, я подумала о женщине, о которой в этом доме говорили только благоговейным шёпотом. Та, что родила пятерых сыновей, и которая покинула этот мир едва младший из них достиг совершеннолетия. О матери Ислама.

Я прошептала её имя едва слышно — и малышка вдруг вздохнула во сне.

Я не знала, как именно отреагирует Ислам, когда узнает, но в глубине души надеялась: он не сможет остаться равнодушным.

— Я назвала дочь, — сказала я ему на следующий день.

— И как же? — спросил он без интереса.

— Сафия.

Он помолчал. В его лице ничего не дрогнуло. Ни одобрения. Ни возражения. Ни даже удивления.

— Делай как знаешь, — сказал он и отвёл глаза.

Ислам почти не бывал дома. А если и бывал — мыслями был явно где-то далеко. Он не заглядывал в детскую. Не спрашивал. Не интересовался. Выходил из дома рано, возвращался поздно, ел молча, отвечал коротко и по делу.

Он стал таким отстранённым!

Иногда мне казалось, что я живу рядом с тенью — человеком, который физически здесь, но мысленно уже где-то в другом месте. В другой жизни.

Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому его шагу, каждому жесту, каждому взгляду, пытаясь угадать, что же ждёт нас впереди. Он не напоминал о решении, о котором сообщил мне на следующий день после родов, но по-прежнему был очень холоден.

Я ждала — вот-вот муж оттает. Может быть, всё ещё обойдётся. Может быть, он передумает. Может быть, это была только его злость, только пустые слова, и он же всё-таки любит меня и наших девочек…

Я запрещала себе думать наперёд. Мне было проще жить в заботе, в рутине, в усталости. В мире, где самое важное — чтобы ребёнок поел и уснул.

Прошли месяцы.

Иногда Ислама не было сутками — командировки, встречи, дела. Но так было всегда: он был серьёзным человеком и очень занятым.

Когда он возвращался особенно поздно, я смотрела на него и думала: где же ты был? — но не задавала вопроса. В нашем доме вопросы мог задавать только один человек, и это, очевидно, был Ислам.

Было уже далеко за полночь, когда я услышала шум у ворот: рокот моторов, голоса, шаги, смех. Я встала, накинула платок и быстро спустилась вниз.

Дверь открылась, и Ислама почти внесли.

По обе стороны от него были его братья — они держали его под руки, переглядывались, посмеиваясь между собой. Ислам еле шёл: ноги путались, плечи были тяжёлыми.

Такого не было никогда.

Никогда!

Он не позволял себе слабости. Не позволял себе потери контроля.

— Осторожно, — сказал один из братьев вполголоса. — Давайте его сюда, на диван.

Я застыла как вкопанная, не узнавая собственного мужа.

— Зачем вы… — начала я, но осеклась от их взглядов.

— Всё нормально, — сказал один из братьев сухо. — Помоги ему сама и не буди никого.

Потом они переглянулись, коротко кивнули друг другу и вышли так же быстро, как появились, оставив меня с мужем наедине.

— Ислам… Ты никогда… — слова застряли в горле. — Не позволял себе такого...

Он улыбнулся. В этой сдержанной улыбки было что-то торжествующее.

— Всё бывает в первый раз…

Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло — облегчение. Странное, болезненное облегчение. Потому что видеть его таким — живым, уверенным, довольным — было счастьем!

«Наконец-то, — подумала я. — Наконец-то он снова улыбается!»

— Мне радостно видеть твою улыбку, — сказала я ему. — Ты давно не был таким.

Он усмехнулся.

— Редко случаются такие хорошие дни.

Я смотрела на него и радовалась. Глупо. Отчаянно. Потому что мне так хотелось верить, что всё плохое осталось позади!

Я подняла его пиджак, который он скинул на пол, аккуратно расправила его на спинке кресла. Потом помогла ему разуться, принесла воды.

И затем позволила себе снова взглянуть на его лицо. Оно было таким светлым, таким счастливым, словно напряжение, копившееся месяцами, вдруг мигом сошло с него. Он сидел, слегка улыбаясь сам себе, словно прокручивал в голове что-то приятное, что-то своё, куда мне не было доступа.