Снегирь - Рэй Харт

— Знаешь, я рада, что ты остановился тогда, — сказала она.

— А я рад, что твоя машина сломалась.

— Я не могла уехать. Меня остановила судьба.

— Судьба.

— Судьба, — повторила она.

В темноте её голос звучал иначе — тише, доверительнее, без той светской маски, которую она носила днём. Я вдруг понял, что смотрю не на красивую девушку в дорогой одежде. Я смотрю на человека, который был так же одинок, как я.

— Максим, я хочу тебя кое-что спросить. — сказала она.

— Спрашивай.

— Ты… ты боишься, что у тебя ничего не получится?

— В каком смысле?

— В жизни. Что ты бесполезно проживёшь всю свою жизнь.

Я задумался. Раньше я боялся. Но сейчас, глядя на звёзды, я чувствовал, что этого страха больше нет.

— Наверное, нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я встретил тебя.

Она вдруг замерла. Потом тихо сказала:

— Ты нашёл плохую причину.

— Это лучшая причина.

Она не ответила. Но её пальцы легли на мою ладонь и чуть сжали.

Так началось наше лето. Лето, которое перевернуло всю мою жизнь. Лето, которое я буду вспоминать в госпитале, когда сломанные рёбра и рука будут ныть, а медсёстры — ставить болючие уколы.

Лето, ради которого мне стоило выжить.

Глава 4. Дни нашей свободы

Я не планировал оставаться у тётки надолго. Честно говоря, я вообще не планировал ничего, кроме как лежать в гамаке, чинить мотоцикл и ждать сентября, когда меня заберут в армию. Но на следующее утро, после завтрака домашним творогом со сметаной и выслушав очередной рассказ о том, как соседский козёл забрался на крышу сарая, я поймал себя на мысли, что хочу снова увидеть Варю.

Не то чтобы я не мог без неё дышать — нет, я вообще не верил в эту «любовь с первого взгляда». Любовь, по-моему, это когда человек сначала бесит, потом ты привыкаешь, потом замечаешь, что без него скучно, а потом уже поздно что-то менять. Как с мотоциклом. Он меня бесил, когда глох на каждом перекрёстке, потом я привык чинить его на ходу, потом без этого ремонта я уже не чувствовал, что живу. Но Варя? Она не бесила. Она была… другой.

Я прождал целый день. Выдержал. На второй день поехал в лес, собрал полкорзины подберёзовиков, помог тётке перебрать картошку. На третий день сдался.

Подъехал к её воротам, заглушил мотоцикл, постоял минуту, собираясь с духом. Потом нажал кнопку звонка. Калитка открылась почти сразу, и на пороге появилась Варя — в длинном сарафане в цветочек, с книгой в руках и в смешных очках в тонкой оправе, которые съехали на кончик носа. Волосы были собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбились и падали на лицо.

— А, бродячий механик, — усмехнулась она, прищурившись. — По деревне катаешься?

— Нет, — сказал я, опираясь на мотоцикл. — Скучно стало. А тут, кроме тебя, развлекаться не с кем. Даже козёл соседский меня игнорирует.

— Козёл тебя игнорирует? — она подняла бровь. Потом прыснула со смеху и прикрыла рот ладонью.

— Второй день отворачивается. Я думал, мы друзья.

— Может, он обиделся, что ты его не угостил.

— Чем?

— Не знаю. Козлы любят капусту.

— У меня нет капусты. Есть только гаечный ключ.

— Гаечный ключ козла не накормит, — философски заметила она, всё-еще широко улыбаясь.

— Зато им можно починить сломанные отношения, — парировал я.

Она опять рассмеялась — звонко, запрокидывая голову так, что хвост качнулся.

— Ладно, бродячий механик, проходи. Покажешь свои инструменты?

— А ты покажешь свои?

— Свои что?

— Владения.

— Ах, владения, — она кивнула. — Покажу. Но предупреждаю: у меня здесь одни развалины. И крапива. И пчёлы.

— Пчёл не боюсь.

— А крапиву?

— Обожгусь, но потерплю.

— Ну, смотри, — она кивнула и повела меня в сад.

Мы гуляли до самого обеда. Она показывала мне полянки, где, по её словам, каждую осень вырастали подосиновики размером с тарелку. Заброшенный колодец, затянутый тиной, где, по легенде, утонул местный барин ещё до революции. Старую беседку, увитую плющом, где, по её же словам, она скинула с перил мальчика из соседней деревни, когда ей было тринадцать. Он полез к ней целоваться без разрешения.

— И что, понравилось? — спросил я с каменным лицом, хотя внутри неприятно кольнуло.

— Ужасно, — вздохнула она. — Он будто не мылся неделю. Я чуть не задохнулась. Думала, если его любовь такая, то лучше без любви проживу.

— А я думал, любовь пахнет мятой, — ляпнул я и тут же пожалел.

Она посмотрела на меня с любопытством.

— Мятой? Почему?

— Вот она для меня теперь пахнет… — я запнулся.

— А я думала, мятой пахнет свобода, — сказала она тихо.

Мы замолчали. Неожиданно в кустах застрекотал кузнечик, и этот звук вдруг показался мне самым громким на свете.

— Ладно, — сказала она, отряхивая платье. — Пойдём дальше.

Мы начали встречаться каждый день. Сначала — по несколько часов, потом — до темноты, потом — с утра и до самого вечера, так что тётка начала подозрительно коситься и спрашивать, не появилась ли у меня «девушка в той стороне».

— Какая девушка? — спросил я, делая вид, что не понимаю.

— Та, к которой ты каждый день мотаешься на своём железном коне, — тётка вытерла руки о фартук. — Я не слепая. И не глухая. Ты когда возвращаешься назад, у тебя глаза светятся.

— Светятся?

— Как у кота, который нашёл сметану.

Я рассмеялся.

— Тёть, ну какая сметана? Она просто человек интересный.

— Интересный, — передразнила она. — Я твою мать знала, как облупленную. Сестра ведь родная. У неё тоже так глаза светились, когда она вашего отца встретила. И чем кончилось?

— Тем, что они до сих пор вместе, — напомнил я.

— Вместе, — вздохнула она. — Но счастливы ли?

Я не знал, что ответить. Мои родители не были несчастны. Они просто… жили. Как все. Как соседи. Как миллионы людей, которые просыпаются, идут на работу, смотрят телевизор и ложатся спать. И в этой размеренности не было места «светящимся глазам».

— А ты счастлива, тёть? — спросил я.

Она помолчала, потом махнула рукой.

— Я старая. Мне уже поздно. А ты — молодой. Так что светись, пока можешь. Только осторожно, не обожгись.

Я обещал не обжигаться, но понимал, что вру сам себе.

Варя оказалась не только красивой, но невероятно смешной и умной. У неё была привычка комментировать всё, что происходит вокруг, причём такими едкими замечаниями, что я иногда давился смехом.

— Смотри, — сказала она однажды, показывая на соседский участок, где мужик пытался завести газонокосилку. — Это мой папа в миниатюре. Та же поза, тот же звук, та же