Снегирь - Рэй Харт

— У твоего папы есть газонокосилка?

— У моего папы заводы. Но суть та же: громко, пыльно и никакого результата.

Мы засмеялись.

— А у тебя есть такие наблюдательные замечания про свою семью? — спросила она.

— Моя семья не даёт много поводов для шуток, — сказал я. — Они слишком… нормальные.

— Нормальные — это скучно.

— Нормальные — это скорее безопасно.

— А тебе нужно безопасно?

Я подумал.

— Не знаю. Может, мне нужно, чтобы было больно. Чтобы чувствовать, что я живой.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты интересный, Максим.

— Спасибо.

— Мне это нравится.

Она улыбнулась, и я почувствовал, что земля уходит из-под ног.

В середине июля мы впервые поссорились. По-настоящему.

Я сказал, что после армии, может быть, поступлю на контракт, останусь служить. Не потому, что мне нравится убивать — я вообще никому не желал зла. А потому, что не видел другого способа заработать и при этом чувствовать, что моя жизнь что-то значит.

Она побледнела. Побледнела так, что веснушки стали ярче, а губы почти слились с кожей.

— Ты хочешь умереть? — спросила она тихо, срывающимся голосом.

— Я хочу, чтобы моя жизнь что-то значила.

— А я? — спросила она. — Я для тебя ничего не значу?

— Ты, для меня всё, — сказал я. — Но я не могу сидеть на месте и ждать, пока жизнь пройдёт мимо. Я не могу быть… просто парнем. Нужно, чего-то добиться в этой жизни.

— Ты можешь быть просто парнем! — почти выкрикнула она. — Ты можешь быть собой, и этого достаточно!

— Для кого?

— Для меня!

Мы замолчали. Я смотрел на неё, она — на меня. В её глазах стояли слёзы.

— Ты эгоист, — сказала она.

— Нет, Варя.

— Ты трус. Ты боишься попробовать жить нормальной жизнью.

Она встала и ушла в дом. Я слышал, как хлопнула дверь — громко, с яростью.

Я не пошёл за ней. Просто сидел на крыльце, смотрел на закат и думал, что, возможно, зря я приехал эти летом в деревню.

Через час она вышла. С заплаканными глазами, с красным носом. Всё равно красивая. Даже красивее.

— Дурак, — сказала она, садясь рядом.

— Знаю.

— Я не хочу тебя терять, — сказала она с голосом полным слёз.

— Не потеряешь.

— Обещаешь мне?

— Обещаю.

Она заплакала снова. Я обнял её. Неловко, как-то по-детски, прижимая к себе. И в тот момент я понял: я не могу её потерять. Не потому, что «она, для меня всё». А потому, что без неё я снова стану тем парнем, который просто чинит мотоцикл и никому не нужен.

Мы сидели на крыльце до темноты. Она пила мятный чай из большой кружки, я пил из своей, поменьше. Молчали. Иногда молчание бывает тяжелее любой ссоры. Это молчание было другим — уставшим, примирительным.

— Максим, — позвала она.

Я повернулся к ней.

Она долго молчала. Потом спросила:

— А если я не дождусь тебя из армии?

— Дождёшься.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что я обязательно к тебе вернусь. А ты — ты слишком упрямая, чтобы меня забыть.

Она усмехнулась.

— Это правда. Меня мама называет «бык в юбке».

— Красивое прозвище.

— Ага. Особенно когда я слышу его на благотворительных приёмах.

Мы засмеялись.

В ту ночь я остался у неё до полуночи. Мы сидели на чердаке, смотрели на звёзды и говорили о глупостях. О том, какое мороженое лучше — пломбир или шоколадное. О том, что она не переносит запах жареной рыбы, а я ненавижу манную кашу.

— Ты тоже не любишь манную кашу? — удивилась она.

— А кто её любит?

— Не знаю. Наверное, только те, у кого нет зубов.

— Или те, кому в детстве нечего было есть, кроме этой манки.

— У тебя в детстве нечего было есть?

— Не то чтобы нечего. Просто мама с папой экономили. Манка была дешёвой.

— А теперь ты ешь что хочешь?

— Теперь я в общаге живу, ем что есть. Разница небольшая.

Она вздохнула.

— Знаешь, я тоже привыкла к тому, что есть. Не к роскоши — к одиночеству.

— Ты теперь не одна.

— Да, теперь мы вместе.

Она положила голову мне на плечо.

— А когда ты уедешь?

Я шумно сглотнул, шея дёрнулась:

— У нас ещё есть время.

— Его никогда не хватает.

— Это правда.

Мы замолчали. Звёзды смотрели на нас сквозь окно. Я вдруг подумал, что мне не нужно ничего, кроме этой минуты. Ни денег, ни славы, ни армии. Просто сидеть здесь, с ней, и слушать, как она дышит.

Но наши минуты кончаются.

Глава 5. Прозвище, которое прилипло навсегда

Июль раскалил воздух до такой степени, что даже тени от деревьев перестали спасать. Мы сидели на крыльце её дачи, обмахивались газетами и пили квас, который тётя Лида принесла в кувшине со льдом. Я смотрел, как капли стекают по запотевшему стеклу, и думал, что этот вкус — квас, мята, нагретое дерево — навсегда останется для меня вкусом настоящего лета.

— Ты когда-нибудь был в лесу ночью? — спросила Варя, отставляя кружку.

— В каком смысле — ночью?

— В прямом. Когда темно, только звёзды и луна. И ты идёшь по тропинке, ничего не видишь, но чувствуешь каждый куст, каждую ветку.

— Нет, — признался я. — В лесу ночью либо волки, либо клещи.

— Здесь нет волков. Есть лисы. И еноты.

— Еноты не водятся в Подмосковье.

— Откуда ты знаешь?

— Я читал про животных.

Она посмотрела на меня с большим уважением.

— У меня тоже была энциклопедия. Только я в ней смотрела картинки с модной одеждой.

— И что, помогло?

— Помогло понять, что я не хочу быть как все. И не хочу одеваться как все.

— А как ты хочешь?

— Как я. Просто.

— Это самое сложное, — сказал я.

— Что — просто быть собой?

— Да.

— Ты поэтому уехал от родителей?

Я кивнул.

— И поэтому не хочешь возвращаться?

— Не хочу возвращаться туда, где меня не видят, как личность.

— А тебя видят здесь, как личность?

— Ты видишь, — сказал я.

Она замолчала. Потом встала.

— Пойдём в лес.

— Сейчас? В такую жару?

— Самая жара уже прошла. Скоро закат.

Я не спорил. Я вообще с ней не спорил, когда дело касалось прогулок.

Мы пошли по тропинке, которая вилась между сосен. Она шла впереди, я за ней. Иногда она останавливалась, прислушивалась к звукам, потом снова шла.

— Что ты делаешь? — спросил недоумённо я.

— Слушаю. Лес. Он говорит.

— Лес не говорит.

— Говорит. Ты просто не умеешь слышать.

Я замолчал. Может, она права. Я привык слушать только то, что полезно: двигатель, команды, собственные мысли. Лес я никогда не слушал.