Снегирь - Рэй Харт

Она остановилась на поляне, залитой солнцем. В середине росла старая сосна с ободранной корой — видимо, сюда приходили дикие животные или влюблённые парочки.

— Здесь хорошо, — сказала она. — Давай немного посидим.

Мы сели на поваленное дерево. Я сорвал травинку, зажал в зубах. Она смотрела на небо.

— Максим, а ты веришь в судьбу?

— Не знаю. А ты?

— Хочу верить. Чтобы было на кого надеяться, когда всё плохо.

— Ты можешь надеяться на меня.

Она повернулась ко мне. В её глазах отражалось небо — голубое-голубое.

— Ты не можешь быть всегда рядом со мной.

— Могу попробовать.

— А если не получится?

— Тогда ты будешь надеяться на кого-то другого.

Она упрямо цокнула языком:

— Не хочу на другого.

— Тогда надейся на себя, Варя.

Она усмехнулась.

— На себя я надеюсь каждый день. Иначе не встану с кровати.

— Тяжёлое утро?

Она протяжно вздохнула, как будто ей было под семьдесят лет.

— Тяжёлая жизнь.

Я хотел спросить, что именно тяжёлое, в её жизни, но не стал. Она сама расскажет, когда захочет. И когда придёт время.

Она сорвала травинку, сплела из неё колечко, надела на свой безымянный палец.

— Смотри, какое красивое.

— Просто зелёное.

— Зато своё. Не купленное.

— Ты против покупного?

— Против того, чтобы за деньги можно получить всё. Даже любовь.

— Любовь за деньги не купишь.

— Моя мама не согласится с тобой.

Я промолчал. О её матери я знал мало — только что она не любит деревню и предпочитает Москву. И что Варя на неё совсем не похожа.

— Расскажи о ней, — попросил я.

— О ком?

— О своей маме.

Она помедлила.

— Мама красивая. Умная. Любит вечеринки, бриллианты и чтобы всё было «как у людей».

— А ты?

— А я люблю тишину. И простоту. И чтобы никто не лез в мою душу.

— Мы и в этом похожи.

— А-то.

Она сняла травяное колечко, надела мне на мизинец. Оно было маленьким, почти воздушным.

— Это тебе. На память.

— Я запомню этот момент и без колечка.

— А ты надень. Потом, когда будешь в армии, смотри на него и вспоминай, что тебя ждут.

— Кто ждёт?

— Я.

Я не нашёлся, что ответить. Просто сидел и смотрел, как солнце опускается за деревья. А сам в это время весь дрожал, от волнения.

Глава 6. Камушек на удачу

Это случилось в июле, через несколько дней после того, как мы впервые поссорились и впервые помирились. Жара спала, небо затянуло лёгкой дымкой, и Варя предложила сходить в лес — не за грибами, не купаться, а просто так, «подышать и помолчать».

Мы шли по тропинке, которая вилась между сосен. Она — впереди, я — за ней. Иногда она останавливалась, прислушивалась, потом снова шла. Я заметил, что она сегодня не такая, как обычно. Не шутила, не смеялась, а смотрела куда-то вглубь себя.

— Варь, что случилось? — спросил я, когда мы вышли на поляну, которую она называла «своей». Сосны вокруг, мягкий мох под ногами, тишина.

— Ничего, — ответила она, но голос дрогнул.

— Не ври.

Она повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы — не те, что от обиды, а какие-то другие, светлые, как будто она прощалась со мной, хотя я никуда ещё не уезжал.

— Максим, я боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Что ты уедешь и не вернёшься. Что тебя заберут в армию, и я никогда тебя больше не увижу.

— Это глупости.

— Я знаю. Но боюсь.

Она подошла ко мне, взяла за руку. Её пальцы были холодными, хотя на улице стояла почти тридцатиградусная жара.

— Я хочу тебе кое-что дать, — сказала она.

Она полезла в карман шорт и достала маленький голубой камешек. Гладкий, отполированный водой, почти прозрачный, с белой прожилкой посередине. Он был похож на кусочек неба, упавший на землю.

— Что это? — спросил я.

— Талисман. Я нашла его на берегу реки, когда мы в первый раз туда ходили. Ты тогда сказал, что вода очень холодная, а я всё равно залезла. Помнишь?

Я кивнул. Конечно, помнил.

— Я хочу, чтобы он был у тебя, — сказала она. — Когда уедешь. Когда будет страшно, сожми его в руке и вспомни обо мне. И знай: я тебя жду. Всегда.

Она положила камешек мне на ладонь. Он был тёплым от её пальцев.

— Варя…

— Ничего не говори. Просто возьми.

Я сжал камешек в кулаке. Он был маленьким, почти незаметным, но я чувствовал его тепло — или это было тепло, которое осталось от неё.

— Я никогда его не потеряю, — сказал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. Те слёзы, что стояли в её глазах, высохли. Она снова стала моей Варей — смешливой, дерзкой, живой.

— Тогда теперь ты мой навсегда, — сказала она.

— Я и так твой.

Она поцеловала меня в щёку. Лёгко, быстро, как будто боялась, что я исчезну, если задержусь дольше.

— Пойдём домой, — сказала она. — Я хочу пить.

Мы пошли обратно. Камешек я положил в нагрудный карман футболки — там, где сердце.

Однажды она придумала мне прозвище.

Мы лежали на покрывале в саду — старом, выцветшем, но мягком. Читали вслух друг другу стихи. Она любила Ахматову, я — Бродского. Она говорила, что Ахматова «плачет в каждом слове», я возражал, что Бродский «замёрз и не хочет оттаивать».

— Ты такой красный, — сказала она вдруг.

— Что?

— Ну, как снегирь. У тебя щёки краснеют, когда я смотрю на тебя.

— Это не щёки краснеют. Это закат.

— Закат краснеет, когда я смотрю на тебя?

— Не придумывай, Варь.

Она рассмеялась.

— Снегирь! Максим-Снегирь.

— Глупо и забавно, у меня фамилия Снегирёв.

Она задорно засмеялась.

— Красивая. Я её запомню на всю жизнь. Мой Снегирь.

Она с тех пор так и звала меня. Снегирь. Иногда — «мой Снегирь». Я делал вид, что не нравится, но в душе я просто таял.

— А мне как тебя называть? — спросил я.

— Варя. Просто Варя.

— Варя — это не прозвище.

— А я не хочу прозвище. Мне нравится моё имя.

— Варя, — повторил я. — Варя-Варя-Варя.

— Ты заикаешься?

— Нет. Просто пробую на вкус.

— И как?

— Сладко. Как вишнёвое варенье.

Она засмеялась, я подхватил её весёлость.

— Ты идиот.

— Я Снегирь.

— Снегирь-идиот.

— Согласен, моя Варя.

В конце июля мы пошли купаться на реку.

Я знал это место — тихий плёс за поворотом, где вода была чистой и тёплой. Мы взяли полотенца, термос с чаем и бутерброды, которые тётя Лида нам завернула в плёнку.

Варя стеснялась раздеваться при мне. Отвернулась, долго возилась с завязками купальника.