Снегирь - Рэй Харт

Я тоже отвернулся, чтобы не смущать. Но краем глаза всё равно видел: кожа у неё была светлой, почти прозрачной, на плечах — веснушки, как будто кто-то рассыпал корицу.

— Ныряй первым, — сказала она.

Я вошёл в воду по пояс, оглянулся. Она стояла на берегу, кутаясь в полотенце.

— Холодно там?

— Терпимо.

— Врёшь мне, Снегирь.

— Ладно, холодно.

Я рассмеялся. Она бросила полотенце и забежала в воду с криком.

— А-а-а! Ледяная!

— Я говорил.

Она плеснула в меня водой. Я — в ответ. Мы дурачились, как дети, пока она не поскользнулась на камнях и не упала прямо в мои руки. Я подхватил её, чтобы не утонула, и вдруг оказалось, что мы смотрим друг на друга в упор.

— Отпусти, — сказала она.

— Утонишь.

— Не утону.

— Утонешь. Здесь глубоко.

— Здесь по пояс.

— Значит, утонешь в моих объятиях.

Она покраснела. Отпустила взгляд.

— Не говори глупостей, Снегирь.

— Не буду.

Я разжал руки, она отплыла в сторону. Мы молчали. На том берегу закричала цапля.

— Хочешь, я расскажу тебе свою мечту? — загадочно спросила она.

— Расскажи.

— Я хочу быть моделью. Хочу, чтобы меня фотографировали, чтобы я была на обложках, чтобы меня узнавали.

Я чуть не засмеялся, но вовремя остановился, Варя говорила это со всей своей серьёзностью.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Ты слишком умная для такой профессии, — сказал я.

— Это считать комплиментом?

Я согласно кивнул, вода с волос капала мне на плечи.

Она надула губы, но в глазах плясали смешинки.

— А кем ты меня видишь?

— Журналистом. Или писателем. Или… не знаю. Кем захочешь. Ты ведь можешь всё, если захочешь.

— Даже тебя заполучить?

Я не нашёлся, что ответить. Просто быстро поцеловал её в лоб.

— Меня можно просто любить, — сказал я.

— А я и люблю.

— Что?

— Снегиря. Глупого. Краснощёкого.

Она засмеялась и нырнула, оставив меня на поверхности с открытым ртом, как рыба выброшенная на берег.

Август подходил к концу. Мы знали, что мне нужно уезжать через две недели. Варя старалась не показывать свою грусть, она смеялась громче обычного, болтала как сорока без умолку, придумывала нам занятия, чтобы мы не оставались наедине со своими мыслями. Но я видел — ей очень тяжело. Видел, как она замолкает, когда думает, что я не смотрю в её сторону. Как кусает губу, глядя на мотоцикл, который часто стоит у её ворот.

— Ты боишься, что я не вернусь — спросил я однажды вечером, когда мы сидели на чердаке.

— Не говори так, — с наигранной весёлостью оборвала она меня.

— Но ты боишься.

Я видел её насквозь, ведь она была отражением меня.

— Боюсь, — призналась она шёпотом. — Каждый раз, когда ты уезжаешь к тётке ночевать, я боюсь, что это в последний раз.

— Это не последний.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я вернусь. Я всегда буду к тебе возвращаться, моя Варя.

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом уткнулась лицом мне в плечо. Я чувствовал её горячее дыхание через рукав футболки.

— Дурак, — прошептала она, едва слышно.

— Знаю.

— Я не хочу тебя потерять.

— Не потеряешь.

Мы сидели на чердаке уже третий час. За окном давно стемнело, только луна пробивалась сквозь щели в крыше, рассекая темноту на золотистые полосы. Варя принесла с собой плед, я нёс термос с мятным чаем, который она заварила перед моим приездом. Пахло сеном, сушёными яблоками и ею — тем особенным запахом, который я уже выучил наизусть и который теперь преследовал меня даже во сне. Было прохладно — августовские ночи уже тянули сентябрём.

— Максим, пообещай мне кое-что. — сказала она.

— Всё, что захочешь.

— Обещай, что, где бы ты ни был, ты будешь думать обо мне.

— Я и так только о тебе и думаю.

— И пиши мне. Каждый день. Даже если будет некогда. Даже если устанешь. Хотя бы пару слов.

— Буду писать.

— И… — она замялась, — если тебе будет страшно, зажми в руке камешек, который я тебе подарила. Тот самый, голубой из бирюзы. Он тебя выручит. Это твой талисман.

Я кивнул. Я этот камень сразу положил в свой рюкзак, в самый надёжный и крепкий карман.

— Замёрз? — спросила она, кутаясь в плед.

— Нет, — соврал я. На самом деле у меня закоченели пальцы на ногах, но признаваться в такой мелочи было глупо.

— Врёшь мне опять.

— Откуда ты знаешь?

— Ты всегда так говоришь, когда врёшь. «Нет» — и смотришь в сторону.

Я улыбнулся. Она знала меня лучше, чем я сам.

— Ладно, замёрз. Но терпеть можно.

— Дурак, — она протянула мне край пледа. — Залезай. Только без рук.

— А с руками можно?

— Снегирь!

Я засмеялся, но подвинулся ближе. Плед оказался узким для двоих, и нам пришлось сидеть, почти касаясь плечами. Я чувствовал её тепло сквозь ткань. И сердце забилось чаще.

Мы молчали. Я слушал, как она дышит — ровно, спокойно, будто ей не нужно было ничего, кроме этой минуты. А мне нужно было всё. Но я боялся сказать.

— Максим, ты когда-нибудь целовался? — позвала она.

Вопрос прозвучал неожиданно. Я даже поперхнулся чаем из железного колпочка термоса.

— В каком смысле?

— В прямом. Ну целовался. С девушкой.

— А это важно?

— Мне просто стало интересно.

Я замялся. В моей жизни были девушки — пара-тройка случайных поцелуев на школьных дискотеках, ничего серьёзного. Но сейчас, глядя в её голубые глаза, подсвеченные лунным светом, я понимал, что всё, что было раньше, — не считается.

— Было пару раз, — сказал я осторожно. — Но это не то.

— А что «то»?

— То, когда целуешь не потому, что надо, а потому, что не можешь не поцеловать.

Она замолчала. Я смотрел на её губы — бледные, чуть припухшие от горячего чая, и думал о том, что никогда не хотел ничего так сильно, как попробовать их на вкус.

— Максим, а ты когда-нибудь хотел поцеловать меня? — снова позвала она.

Я замер. Моё сердце, кажется остановилось.

— Что за вопросы такие у тебя?

— Ответь.

— Варя…

— Ответь, Снегирь.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Хотел. Почти каждый день. Каждый раз, когда ты улыбаешься. Каждый раз, когда ты поправляешь волосы. Каждый раз, когда ты пьёшь чай и смотришь в окно.

Она тихо выдохнула.

— Тогда почему не поцеловал?

— Потому что я не знаю, хочешь ли ты этого.

— А ты спроси.

Я наклонился ближе. Наши лица разделяли несколько сантиметров. Я чувствовал её дыхание — мятное, тёплое. Чувствовал, как дрожат её ресницы. Чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное, почти болезненное.

— Хочешь? — спросил я шёпотом.

— Хочу, — прошептала она в ответ.

И я поцеловал её.

Сначала неловко, неуверенно —