Снегирь - Рэй Харт

боялся навредить, боялся сделать больно, боялся, что это будет не так, как она хотела. Но она положила ладонь мне на щёку, придвинулась ближе, и вдруг всё стало правильно. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли мятой и чем-то ещё — свободой, летом. Я забыл, где мы, забыл, что за окном ночь, забыл, что я уезжаю.

Она выдохнула мне в губы: «Снегирь…».

И я понял, что обратного пути нет. Я влюбился.

— Ты как? — спросил я, когда мы отстранились.

Она улыбнулась. Глаза блестели.

— Хорошо.

— Только хорошо?

— Не придирайся к словам.

Я засмеялся, прижал её к себе. Она уткнулась носом мне в шею и прошептала:

— Обязательно вернись ко мне.

— Это обещаю.

Мы сидели на чердаке до самого рассвета. А когда солнце начало подниматься из-за леса, она взяла меня за руку и сказала:

— У тебя глаза как у снегиря. Яркие, красные.

— Они не красные, — возразил я.

— Красные. И грудь у тебя красная.

— У меня футболка красная.

— Неважно. Ты навечно — мой Снегирь.

Она поцеловала меня сама — долго, крепко, с какой-то отчаянной нежностью.

— Снегирь мой, — прошептала она.

— Варя…

— Поезжай уже, а то я разревусь.

— Варя… я...

— Поезжай, — повторила она твёрже.

Я спустился вниз, завёл мотоцикл. Она стояла на крыльце, кутаясь в кофту. Я махнул рукой, она робко махнула мне в ответ.

В зеркале заднего вида я видел, как она становится всё меньше и меньше, пока не превратилась в точку.

Тогда я ещё не знал, что увижу её снова только через десять лет.

Глава 7. Письма через полстраны

Питер встретил меня дождями и серостью. Белые ночи кончились, наступила осень — промозглая, ветреная, с низким небом и вечной сыростью, которая проникала под одежду и не вылезала оттуда до самого декабря. Я поселился в общаге на окраине. Комната на четверых — двое студентов-первокурсников, один второкурсник-задолжник и я. Вечные очереди в душ, запах капусты из столовой, сосед, который играл на гитаре по ночам, потому что «муза приходит только под утро, а днём ей мешают шум и люди».

Первую неделю я ходил как потерянный. Всё было чужим — стены, люди, запахи. Я просыпался, шёл на лекции, возвращался, делал домашнее задание, ложился спать. В перерывах думал о Варе.

Она прислала письмо на пятый день.

«Максим, шлю привет тебе из Москвы. Здесь всё так же — душно, пыльно, люди спешат. Я готовлюсь к ЕГЭ, зубрю историю, потому что без неё на журфак не поступить. Ленка приходит иногда, помогает — она лучше меня помнит даты. А я путаюсь, где Наполеон, а где Кутузов. Вчера написала в сочинении, что Лермонтов застрелил Дантеса на дуэли. Ленка сказала, что я идиотка. Согласна. Очень скучаю. Твоя Варя.»

Я перечитал письмо раз сто. Потом достал тетрадный лист и написал ответ.

«Варя, привет тебе мой из Питера. Здесь дождь идёт каждый день. Я вспоминаю наше лето и улыбаюсь. Как ты готовишься? Не переутомляйся. Наполеон и Кутузов — это разные войны, но я в этом тоже путаюсь. Главное, что ты не перепутала Ленина с матрасом. Очень скучаю. Твой Снегирь.»

Она прислала фотографию — на ней она сидела на подоконнике в своей московской квартире, с книгой в руках и с таким серьёзным лицом, будто решала судьбу всего мира.

В армию меня обещали забрать с весенним призывам. Осенью случился перебор по призывникам. Варя очень обрадовалась, так как я пообещал ей приехать к новому году. Я приехал в Москву на зимние каникулы.

Москва встретила снегом и предновогодней суетой. Я вышел из поезда, и у меня перехватило дыхание — не от холода, от мысли, что через скоро увижу её.

Она ждала у входа на вокзал. В длинном пуховике, с красным от мороза носом и огромными глазами, которые сияли ярче новогодних гирлянд.

— Снегирь! — закричала она и бросилась мне на шею.

Я подхватил её, закружил. Снег летел в лицо, люди оглядывались, но мне было плевать.

— Соскучилась? — спросил я.

— Дурак, — сказала она, уткнувшись мне в плечо.

— Я знаю. Я тоже бесконечно скучал.

Мы гуляли по заснеженной Москве — Красная площадь, Патриаршие пруды, старый Арбат. Пили горячий шоколад в маленьких кафе, где пахло корицей и счастьем.

— Я по тебе с ума сошла, — сказала она.

— Я заметил.

— А ты?

— А я не сошёл. Я был сумасшедшим с первой нашей встречи.

Она засмеялась.

Она рассказала, что её мама всё-таки осталось на Новый год в России, а не уехала по привычке на Мальдивы. И теперь ходит по дому с недовольным лицом, потому что «в Москве холодно, вообще это несерьёзно — встречать новый год со снегом».

— Она хочет, чтобы вы переехали за границу?

— Она хочет, чтобы папа купил там квартиру ей. И хочет меня с собой забрать.

— А ты? — испуганно спросил я.

— А я хочу, чтобы меня все они оставили в покое.

Она говорила это без упрёка, но я слышал усталость.

— Ты слишком много на себя берёшь, — сказал я.

— Что значит — слишком много?

— Ты пытаешься быть хорошей для всех. Для мамы, для папы, для меня. Всем не угодишь.

— А для тебя не надо. Ты меня и так любишь.

— Откуда ты знаешь?

— По твоим глазам голубым вижу.

Я промолчал. Она была права.

На обратном пути в Питер я думал о том, что любовь — это не громкие слова и не подарки. Это когда ты вспоминаешь, как пахнет её шампунь, и улыбаешься.

Я улыбался всю дорогу.

Глава 8. Армия. Горная река. Там, где кончается надежда

Весной меня забрали в армию.

Повестка пришла в мае, когда я только начал привыкать к мысли, что ещё есть время. Что успею съездить к Варе, обнять её, пообещать, что вернусь. Не успел.

В военкомате было душно и пахло потом. Очередь из таких же, как я, парней — кто с бритой головой, кто с длинными волосами, которые уже через час состригут под ноль. Я стоял и думал о том, что не сказал ей главного. Не сказал, что люблю.

В последнем письме перед отправкой я написал коротко:

«Варя, меня забирают. Не знаю, куда и надолго. Но я буду писать. Как только смогу. Ты только жди. Я вернусь. Снегирь».

Она не успела ответить. Письмо, наверное, пришло, когда её не было в Москве.

Служить отправили в Чечню, в разведроту. Я не просился, но так вышло — может, из-за роста, может,