Прости меня, отец - Катерина Сент-Клер

Интересно, где же его жена?

Как долго он смотрел на меня?

– Я решил, что мое время здесь, увы, подошло к концу и пора двигаться дальше по пути, который диктует мне вера, – восклицает отец Кевин. Я отвлекаюсь от Романа. – Но не думайте, что я оставляю вас без пастыря.

Нахожу Зои в толпе, она смотрит на меня: «Я же говорила». Люди вокруг начинают хлопать и шокировано всхлипывать. Некоторые даже драматично покидают зал, чтобы скрыть бурю эмоций после таких новостей.

Да кому охота занять его…

– Отец Брайар, – отец Кевин указывает в глубь зала, а я столбенею, когда Роман отталкивается от стены и уверенно направляется к алтарю.

Зои роняет челюсть при виде Романа, ее глаза восхищенно расширяются. Ясно, что его поразительная внешность не оставила равнодушной ни ее, ни других женщин на скамейках. Пока он пожимает руку отцу Кевину, их взгляды, полные нескрываемого голода, прикованы к нему. В то же время их мужья сидят, едва сдерживая раздражение, их руки крепко сжаты в смеси ревности и гнева: они видят очевидное восхищение своих жен.

– Это отец Брайар, – отец Кевин улыбается. – Он закончил проповедовать в предыдущем приходе и рад занять мое место…

– Не слишком ли он молод для этой роли, отец Кевин? – спрашивает мой отец, слегка толкая мать, которая не сводит глаз с Романа.

Глаза отца Кевина гордо блестят, когда он представляет нового священника:

– Отец Брайар был весьма одаренным с юности, – начинает он, его голос полон восхищения. – С его успехами в семинарии могли сравниться лишь его непоколебимая вера и упорство. Он перенес множество сложных жизненных ситуаций, включая смерть родителей, когда был совсем молод, что усилило его сострадание и решительность. Несмотря на молодость, он уже продемонстрировал ясное понимание воли Господа и того, как редко выпадает счастье направлять других. Его путь отмечен удивительным упорством и божественным предназначением, и он готов вести эту церковь с мудростью, какую трудно отыскать людям его возраста.

В этом свете Роман выглядит мягче, чем в комнате для исповеди, скармливая публике свою теплую улыбку и нежный приветственный взгляд.

Он берет микрофон у отца Кевина, негромко кашлянув; его низкий рокочущий голос заставляет мой живот сжаться.

– Благодарю, отец, – улыбается Роман, делая глубокий вдох. – Я знаю, о чем вы думаете. «Да кто он, черт возьми, такой, чтобы стоять здесь»?

Услышав грубость, наиболее благовоспитанные прихожане ахают.

Я чувствую, как губы изгибаются в улыбке, но заставляю ее исчезнуть, глядя на золотую полоску на его пальце.

Выходит, он предан не женщине, а Господу.

– Я знаю, что мне будет непросто соответствовать своему достойному предшественнику, и даже не надеюсь оставить такое же большое наследие. Однако я обещаю вести этот приход с неугасающей верой и упорством. Я намереваюсь узнать каждого из вас лично и направлять со всей искренностью и состраданием. Вместе мы будем стремиться к Божественной благодати и укрепимся в своей вере, – его глаза задерживаются на мне, пока он изучает публику.

Чувствуя, что последнее замечание относилось ко мне, я, недолго думая, поднимаю средний палец к груди.

Видя, как на его лице тут же появляется легкая улыбка, я быстро опускаю руку, чувствуя себя гораздо более уязвимой под его взглядом, чем весь вечер в церкви, несмотря на то, что на протяжении всей службы меня рассматривали и другие. Я опускаю голову, изучая собственные ноги, чтобы не обращать внимания на отца Брайара и его чудовищно нахальное поведение.

– На этом, – вставляет отец Кевин, – я думаю, пора приступить к Причастию.

* * *

Наша семья идет к алтарю одной из последних. Следуя за Эйденом, я наступаю ему на пятки так часто, как могу. Он сдерживает желание наорать на меня и продолжает послушно идти за отцом, не говоря ни слова. В то же время я наблюдаю, как прихожане передают друг другу коробки: Церковь упорно собирает пожертвования, как будто все еще нуждается, хотя все вокруг нас говорит о богатстве.

Я наступаю на пятку брату так сильно, что Эйден едва не теряет ботинок, и он наконец поворачивается, подняв кулак. Я указываю на огромный крест над алтарем.

– Что скажет Иисус? – спрашиваю я самым участливым тоном.

– Что тебя надо было абортировать, – шипит он, но его оскорбление даже не трогает пустоту во мне.

Когда наконец наступает наша очередь принять Причастие, Эйден быстро нацепляет милую улыбку, пока родители занимают места перед алтарниками, держащими чашу.

Мой брат подходит к отцу Кевину, который осторожно кладет кусочек хлеба ему на язык. Я иду к единственному пустому месту, намеренно избегая чаши из-за своих сложных отношений с алкоголем. Когда я встаю перед алтарником, то пораженно замираю с открытым для Причастия ртом, потому что ладонь, внушительная и властная, с длинными сильными пальцами, оканчивающимися твердыми квадратными ногтями, внезапно сжимает плечо молодого алтарника.

– Лучше я, – улыбается Роман и берет металлическое блюдо, полное хлеба. Он встает передо мной, и я едва задумываюсь, что, должно быть, глазею на него.

– Не любишь кровь? – спрашивает он, я закрываю рот.

Я ничего не говорю и не ведусь на его насмешку. Пожалуй, я готова отвергнуть все Христовы жертвы. Все равно я уже обречена.

Я хочу отойти от алтаря, но резкое, неожиданное прикосновение к нижней губе заставляет меня замереть. Его рука находит мое лицо, большой палец уверенно проскальзывает между губ. Он осторожно, но настойчиво тянет мою челюсть вниз, опускает взгляд, внимательно меня изучая. Я смотрю на него, мои глаза расширены в замешательстве и ожидании.

– Высуни язык, – требует он. Моя семья слишком занята собственным Причастием, чтобы понять, что происходит.

Колеблясь, я все же делаю, как он хочет. Роман кладет хлеб мне на язык, его большой палец слегка нажимает на мою нижнюю губу, а потом ладонь медленно отстраняется. Моя голова кружится, все расплывается в глазах, а между бедер собирается напряжение.

– Тело Христа, – шепчет Роман, я мгновенно закрываю рот.

– Аминь, – отвечаю я бездумно, все еще ошеломленная прикосновением его пальца к губам.

– Молодец. Видишь, ты умеешь подчиняться. Вспомни об этом в следующий раз, когда захочешь открыть свой прелестный рот, чтобы выразить гнев, – шепчет он; его взгляд немедленно светлеет, когда подходит моя мать.

Отступая, я касаюсь лица там, где касался он, обескураженная тем, как легко он смог заставить меня сделать то, чего ему хотелось.

Не в силах успокоить нервы, я глубоко вдыхаю, решив немедленно покинуть здание и остаток мессы провести, накручивая себя в машине.