Развод. Грязными ногами по душе - Данна Леднива

Я стою в дверях кухни. Смотрю на его спину. Он ест медленно, смотрит в экран. Я хочу сказать ему что-то — про совещание, про звонок, про то, что я была резка. Но я не говорю. Потому что не знаю, как это сказать. Потому что между нами — не разговор. Между нами — функция. Он выполняет функцию мужа. Я выполняю функцию жены. Кирилл выполняет функцию сына. Всё работает. Никто не счастлив. Но всё работает.

Я разворачиваюсь. Иду в свою комнату — ту, которую мы когда-то назвали «кабинетом». Закрываю дверь. Сажусь за стол. Открываю ноутбук.

Работаю до одиннадцати.

Когда ложусь, Олега в постели уже нет. Я слышу из гостиной звук телевизора — тихо, почти шёпотом. Он смотрит что-то ночное. Я лежу с открытыми глазами. Смотрю в потолок.

Завтра — новый день. Завтра — снова в пять тридцать. Завтра — снова всё будет работать.

Я закрываю глаза.

Я не знаю, что через четыре месяца я буду сидеть в судебном коридоре с флешкой в кармане. Я не знаю, что эта флешка будет весить больше, чем вся моя жизнь. Я не знаю, что Олег, который сейчас смотрит телевизор в гостиной, через четыре месяца будет сидеть напротив меня и писать ей сообщения.

Я просто засыпаю. Как обычно. Как всегда.

Глава 2

Двойку я узнаю в среду, в семь вечера.

Я возвращаюсь из офиса — день был тяжёлый, три совещания, два звонка из Шэньчжэня, один скандал с логистами. В голове — только список дел на завтра. Я вхожу в квартиру, сбрасываю туфли, иду на кухню. Олег сидит за столом с газетой — он читает бумажные газеты, это его реликт. Кирилла не видно.

— Где сын?

— В комнате, — Олег не поднимает глаз от газеты.

— Почему не ужинает?

— Сказал, не голодный.

Я иду к его комнате. Стучу.

— Кирилл, открой.

Тишина. Потом звук — он выключает что-то. Дверь открывается. Он стоит в проёме в домашней футболке, волосы взъерошены. За его спиной — монитор, светящийся синим.

— Что случилось?

— Ничего.

Я вхожу в комнату. Смотрю на стол. На столе — рюкзак расстёгнут, тетради вывалены. Я беру верхнюю — алгебра. Открываю.

На форзаце — красная двойка. Контрольная. Дата — вчера.

Я смотрю на эту двойку. Потом на Кирилла. Он стоит, опустив руки. Не смотрит на меня.

— Ты не сказал.

— А что говорить?

— Кирилл. — Я делаю голос ровным. Это мой голос для трудных разговоров — ровный, без эмоций, как у хирурга перед операцией. — Ты получил двойку. Ты не сказал. Это две проблемы. Какая из них хуже?

Он пожимает плечами.

— Не знаю.

— Подумай.

Молчание. Я листаю тетрадь. Задачи решены кое-как, с ошибками в каждом втором действии. Это не «не понял». Это «не старался».

— Ты списал?

— Нет.

— Ты не решил?

— Не успел.

— Почему?

— Не знаю.

Я закрываю тетрадь. Кладу на стол. Смотрю на него.

— Кирилл, мы с тобой договаривались. Тройки — это допустимо. Двойки — это недопустимо. Что происходит?

Он молчит. Я жду.

— Ничего не происходит.

— Ты не можешь сказать «ничего», когда у тебя двойка за контрольную. Что-то происходит. Ты не понимаешь материал? Тебе нужна помощь? Репетитор?

— Мне не нужен репетитор.

— Тогда что?

Он поднимает глаза. Смотрит на меня. В его глазах — не страх, не вина. Что-то другое. Усталость? Злость? Я не могу разобрать.

— Мам, тебе какая разница?

Я чувствую, как внутри что-то сжимается. Не сердце — что-то рядом. Как будто кто-то сжал кулак в груди.

— Какая разница? — повторяю я. — Ты мой сын. Мне не может быть всё равно.

— Тебе не может быть всё равно, — говорит он тихо. — Но тебя нет. Тебя нет дома, когда я прихожу из школы. Тебя нет, когда я делаю уроки. Тебя нет, когда у меня проблемы. Ты появляешься вечером, проверяешь оценки, ругаешься, и исчезаешь в своём кабинете. Папа — он только приходит спать. Какая вам разница, что у меня?

Я стою. Смотрю на него. Он смотрит на меня.

Внутри — тишина. Абсолютная, звенящая тишина. И в этой тишине — укол. Резкий, короткий, как укол иглы. Он говорит правду. Я знаю, что он говорит правду. Я знаю, что меня нет. Я знаю, что Олега тоже нет. Мы оба — есть, но нас нет.

Но я не могу это признать. Не сейчас. Не ему. Не в свои сорок один, когда я замдиректора департамента, когда у меня три проекта и одиннадцать подчинённых, когда я не имею права признать, что мой сын прав.

Я делаю вдох. Выдыхаю.

— Кирилл, — говорю я ровно. — Я понимаю, что ты злишься. Но это не excuse. Двойка — это факт. Твои чувства — это отдельная тема. Давай разделим.

Он смотрит на меня. Уголок его рта дёргается — не усмешка, что-то ближе к гримасе.

— Разделим, — повторяет он. — Конечно.

— Твой телефон, — говорю я. — До конца четверти. Если исправишь на четвёрку — верну. Если нет — на полгода.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты не можешь.

— Могу. Я твой опекун.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Хорошо. — Он протягивает руку. — Забирай.

Я беру телефон. Он тяжёлый, в чехле с каким-то аниме-персонажем — я даже не знаю, кто это. Я кладу его в карман.

— Завтра — репетитор. Я найду. В субботу — первый урок.

— Хорошо.

— Иди ужинать.

Он разворачивается. Садится за стол. Начинает собирать тетради. Я стою в дверях. Смотрю на его спину — узкую, подростковую, в этой дурацкой футболке. Я хочу сказать ему что-то ещё. Что-то важное. Что я люблю его. Что я стараюсь. Что прости.

Но я не говорю. Я разворачиваюсь. Выхожу из комнаты. Закрываю дверь.

На кухне Олег всё ещё сидит с газетой. Я вхожу. Он поднимает глаза.

— Что там?

— Двойка. Забрала телефон.

Он кивает. Возвращается к газете.

— Ты не поговоришь с ним?

— О чём?

— Он расстроен.

— Я тоже расстроена.

Олег кладёт газету. Смотрит на меня.

— Анна, может, не надо так жёстко?

— Что значит «не надо так жёстко»? Он получил двойку. Он не сказал. Это дисциплина.

— Может, у него проблемы в школе? Может, он переживает что-то?

— Я спросила. Он сказал — ничего.

— Может, он не хочет говорить с тобой.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

— А с тобой он хочет говорить?

Он молчит. Потом пожимает плечами.

— Мы не разговариваем.

— Вот и я о том же.