Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

— Даже когда подписывали признательные показания? — как-то чересчур хитро спрашивает шадхар.

— Я их не подписывала, — твердо отвечаю я, словно слайды пролистывая картины из прошлого Элис.

Чем больше времени проходит, тем проще мне управляться с чужими воспоминаниями. Они для меня как кадры фильма, который можно перематывать и выделять нужное. Лишь время от времени я ловлю в себе какие-то отголоски ее эмоций, и то очень тусклые.

— Я успел ознакомиться с материалами дела, неара Торн, — интонация Кайана меняется, в ней появляется тот самый лед, который я видела в его глазах. — Там были ваши подписи.

— Мне ли вам рассказывать, как подделываются подписи? Особенно подписи наивных юных неар? — саркастично отвечаю я. — Мне сказали, что если я признаюсь на суде, то меня могут и простить на первый раз.

— И… вы поверили? — ехидно хмыкает он. — Вы, неара Торн, или беззастенчивая лгунья, или, что скорее, романтичная особа, в голове которой только дамские романы о любви и справедливости мира. Но, знаете, что я вам скажу, мир не добр. А благородные арканы давно продали свою душу. Ваш стержень, который вы хотите показать, — это всего лишь испуганное упрямство щенка, еще не понявшего, как больно его может пнуть нога того, кому он доверится.

Какого шадхар высокого мнения обо мне. Заносчивый индюк.

— Учитывая, что вы сейчас везете меня домой, а не в подземелье, мой “щенячий стержень” помог мне выгадать время, — парирую я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от обиды.

Со стороны Кайана доносится короткий, сухой звук, больше похожий на насмешку, чем на смех.

— Он значит, что ваше дело пока недостаточно скучно, чтобы его закрыть. Не более того. Не ищите в моих действиях симпатии, не обнадеживайте себе напрасно, — говорит Кайан, когда мы проезжаем через открытые ворота поместья. — Я убираю мусор. И пока не решил, кто здесь мусор — вы или те, кто вас подставил.

Экипаж останавливается, и Кайан вылезает первым, чтобы подать мне руку. Галантно, да. Если не брать в расчет все слова, так небрежно сказанные мне.

— Добро пожаловать в поместье Блан-на-Кар! — театрально делает приглашающий жест Кайан.

— Кажется, это я должна была вам сказать, — замечаю я, кутаясь в тонкое пальто, и кидаю взгляд на трехэтажный особняк Торнов.

В воспоминаниях Элис он выглядел намного лучше, как будто ее фантазия дорисовывала то, что хотела спрятать. А на самом деле даже в плотных сумерках заметно, что дому требуется качественный ремонт. Крыша местами явно протекает, штукатурка облупилась, плющ оплетает стены — что, возможно, даже хорошо, поможет держать тепло, — а из окон наверняка так сквозит, что прогреть дом практически нереально.

— Я осмотрю все вокруг, — бросает Кайан. — Идите в дом, неара Торн, и не пытайтесь сбежать. В ваших интересах вести себя хорошо. Я терпеть не могу, когда мои приказы не хотят слышать.

— Я и не собиралась, — бурчу я себе под нос. — Куда я от такого богатства…

Этот самоуверенный тип уходит куда-то налево, теряясь в сумраке, а я сначала хочу подняться на крыльцо, но потом замечаю оранжерею, пристроенную к восточной части дома. И меня тянет именно туда.

Поддавшись интуиции, я обхожу дом по небольшой мощеной камнем дорожке, спускаюсь на несколько ступенек и оказываюсь перед огромных размеров строением из стекла и металла. Даже несмотря на то, что часть стекол выбита, масштабность и любовь, с которыми строили оранжерею, видны до сих пор.

Постройка не кажется массивной, она, наоборот, как будто парит над каменным основанием. Мне даже очень хочется представить, какой была оранжерея, когда была новой. К сожалению, память Элис мне не помогает, а жаль.

Я с надеждой иду к крыльцу: если там сохранилось хоть что-то, то это уже больше, чем ноль. С этого можно и нужно начать. Шахдар пусть думает, что ему хочется, а мне некогда притворяться белоручкой. Я никогда не боялась испачкать руки в земле.

Дверь легко поддается — видимо, отчим не считал, что тут хранится что-то важное, и не запирал. А может, просто не от кого? Сама Элис не ходила в оранжерею.

Кто же занимался растениями? Возможно, приходящий садовник? Надо будет спросить у экономки. Если ее не уволил Крауг после того, как почти избавился от меня.

Я делаю шаг внутрь, спотыкаюсь, похоже, что-то задеваю, пытаясь удержаться на ногах, и только краем глаза успеваю заметить что-то летящее на меня сверху.

Глава 3

Я даже испугаться не успеваю, тело просто каменеет, а в голове проносится: “Недолго музыка играла”. Но мои ожидания рушит рывок. Резкий, сильный, выбивающий воздух из легких.

Меня впечатывает в твердую, как скала, грудь. Слышится звон бьющегося стекла, но я не чувствую ни одного отлетевшего осколка, хотя, судя по звуку, разлетелись они сильно. Зато очень ярко ощущаю горячие ладони, стиснувшие мои плечи, и жар чужого тела.

Шадхар стоит, даже не шелохнувшись, словно ничего особенного не происходит. Мне бы такое спокойствие. Хотя чего я хочу от военного, побывавшего не в одной кампании?

Он держит меня крепко, прижимая щекой к рубашке, сквозь которую чувствуется бешено колотящееся сердце. Вот горячий! На улице дубак, а он в мундире нараспашку.

Я кладу руки на его грудь, чтобы при первой же возможности отстраниться. Но… Господи, какой же он каменный! Под пальцами четко ощущается рельеф мышц. Это не надутые в спортзале бицепсы, это какая-то внутренняя, естественная мощь.

Кажется, все закончилось, я позволяю себе расслабиться, делаю вдох… и пропадаю.

Тот самый запах, что я почувствовала в зале суда. Только теперь ярче, еще острее, еще притягательнее… Дым, металл, хвоя.

Аромат окутывает, проникает прямо в мозг, вырубая логику напрочь. Мне хочется уткнуться носом в грудь Кайана и дышать, дышать этим запахом, пока не закружится голова.

Стоп! Это все минута слабости и испуга. Это просто несправедливо, что такой запах принадлежит заносчивому снобу, не видящему дальше своего носа.

Как вспомню все, что он мне наговорил, начинаю молиться всем местным богам, чтобы не убить его,