Турецкая (не)сказка для русской Золушки - Иман Кальби

Я сделала еще несколько глубоких вдохов и выдохов.

Набралась сил и повернулась на него.

— Не говори больше ничего, Кемаль. Я уезжаю…

Отец мне лгал…

За любовь не надо бороться…

Любовь убивает…

Она убила мою мать, моего отца, Демира. Она уничтожила душу Аише и покорежила Кемаля, который тоже поступил в высшей степени бесчестно в отношении меня. Она сделал ходячим мертвецом Айгерим…

Разве это того стоит⁈

Нет, конечно…

Глава 39

Спустя два месяца

Я стою на набережной Эминёню, и Босфор сошел с ума…

Волны бьются о гранит парапета с такой яростью, будто хотят разбить город на куски. Дождь хлещет косыми плетьми, смешивая небо с водой в один серый, ревущий хаос. Шторм. Настоящий стамбульский шторм, когда кажется, что две стихии — небо и море — забыли, кто из них кто, и слились в бесконечном поединке.

Вообще. Тут давно должна была наступить весна, но стоило мне сойти с трапа после двух неудачных попыток пилота посадить самолет в международном аэропорту, которые из-за дикого ветра заставили всех пассажиров здорово стрессануть, я поняла, что Стамбул не рад меня видеть…

Вода, тяжелая и соленая, перехлестывает через край и растекается под ногами широкими лужами. Мои кеды промокли насквозь еще минуту назад, волосы превратились в сосульки, а легкое пальто теперь в воде до нитки и тянет к земле. Но я не чувствую холода…

Я ничего не чувствую, кроме пульса в висках и этой оглушительной, вселенской тоски, которая разрывает грудь. И так два месяца…

Одиночество. Такое же соленое, как брызги на моих губах. Такое же бесконечное, как этот пролив, что разделяет два континента. Я смотрю на ту сторону, на азиатские огни, которые расплываются в пелене дождя, и думаю о нем…

Кемаль.

Я приходила сюда его рисовать. Раньше. Когда он был лишь силуэтом из прошлого, навязчивой идеей, тенью, которую я боялась назвать по имени. Я садилась вот здесь, у самой воды, с блокнотом, и пыталась поймать его в линиях. Я рисовала стаи чаек, кричащих над водой, яхты, покачивающиеся на рейде, старика-рыбака с вечными сигаретой и фамильной печалью в глазах. Я хотела рисовать Стамбул, свой Стамбул, раз уж печальная судьба свела меня с этим древним и вечно молодым городом… Но выходил всегда Он. Его жесткая линия челюсти в изгибе волны. Его темные, обжигающие глаза — в глубине Босфора… Его властные руки, что сжимали мое тело всего несколько страстных ночей, но я не могу об этом забыть… В том, как ветер гнет верхушки кипарисов на холмах, а капризное солнце то и дело улыбается между свинцовых туч, словно бы улыбка любимых жен султана выглядывает из машрабий дворца Топкапы… Кемаль был моим Стамбулом…

Что я чувствовала тогда? Страх. И надежду…

Страх, что он лишь плод моего воображения. И надежду, что однажды он выйдет из этого тумана, сотканный из моих же линий, и скажет… Что он скажет? Я не знала. Я просто рисовала. И ждала…

А теперь я здесь. И я знаю. Я люблю его…

Хоть мне и больно от этой любви…

Эта мысль обжигает сильнее ледяного ветра. Я люблю его так, как этот город любит свои районы — беззаветно, навечно, принимая и солнце, и этот дикий, бешеный шторм. Я люблю его, и от этого одиночество становится невыносимым. Оно не внутри — оно снаружи. Оно в этих пустых улочках, куда разбежались люди, прячась от непогоды. Оно в запертых ставнях кофеен, где мы могли бы сидеть, прижавшись друг к другу, и пить чай из тюльпанообразных стаканов… Я бы норовила взять вкусный рахат лукум, обсыпанный пудрой, а он бы осуждающе одергивал мою руку, закатывая глаза… Разве можно чай пить со сладостями? Разве можно смешивать два столь ярких удовольствия? Оно в этом безумном ветре, который воет так же, как воет моя душа…

Говорят, Босфор — это сердце Стамбула. Если так, то сегодня оно бьется в аритмии. Оно бьется так же, как мое…

Я закрываю глаза, подставляя лицо дождю. Пусть смоет. Пусть оставит только одно — эту пульсирующую боль любви к мужчине, который, возможно, сейчас думает, что я предала его… Который, возможно, ненавидит меня. Который, возможно… Даже если он ненавидит, мне все равно. Потому что эта боль — единственное, что доказывает… Я жива…

Нет, любовь не убивает, я ошибалась. Любовь — и есть жизнь, просто жизнь с болью…

Я стою так долго. Секунды или часы — время здесь, в шторме, теряет смысл. И вдруг…

Тишина.

Нет, не тишина. Шторм не стихал. Но внутри меня, в этом вихре отчаяния, что-то останавливается. Замирает. Как будто само время коснулось моего затылка ледяным пальцем…

Я чувствую его спиной.

Это невозможно. Это абсурд. Совершенная невозможность… Но каждая клетка моего тела, каждая капля дождя на моей коже вдруг начинает петь на одной частоте.

Я медленно, боясь разрушить наваждение, оборачиваюсь.

Он стоит в десяти шагах…

Весь мокрый, без зонта, в расстегнутом пальто, которое хлопает на ветру, как крылья раненой птицы. Черные волосы прилипли ко лбу, глаза блестят в серых сумерках лихорадочным, диким светом. Он смотрит на меня так, будто я — призрак. Будто я — мираж, который сейчас растает в этом безумном ливне…

Время лопается, как мыльный пузырь.

Вокруг нас все еще воет стихия, волны с грохотом разбиваются о набережную, но я слышу только, как кровь шумит в ушах. Между нами только дождь. Только этот бешеный ритм города.

Я делаю шаг к нему. Под ногами лужи, но плевать… Я и так насквозь мокрая… Второй. Третий. Мы сходимся, как сходятся два течения в этом проливе — в водовороте, который сильнее любой стихии.

Я поднимаю руку и кладу ему на грудь, туда, где под мокрой тканью бешено колотится его сердце.

Его глаза вспыхивают. В них такая боль, такая надежда и такая любовь, что у меня подкашиваются колени.

— Я думал, ты мираж, — его голос хриплый, сломанный…

Он смотрит на меня. Долго, словно бы и правда боится, что я рассеюсь… Так, будто видит впервые. А потом делает то, что может сделать только истинный сын этого города — он прижимает меня к себе так крепко, что трещат ребра, и целует…

Это не поцелуй. Это клятва. Соленая от дождя и моря, дикая от ветра, неистовая, как этот шторм… Мы стоим посреди разъяренной стихии, двое сумасшедших, и целуемся так, будто за нами край света. И,