Турецкая (не)сказка для русской Золушки - Иман Кальби

Он отрывается от моих губ, тяжело дыша, и обводит взглядом набережную, чаек, мечущихся в небе, темную, кипящую воду. Потом снова смотрит на меня.

— Я хочу тебя в этом городе, Мария, — говорит он, и в его голосе сталь. Не просьба. Не мольба. Приказ судьбы. — Навсегда. Я хочу, чтобы ты стала частью этого мира…

— Я уже, — шепчу я, проводя пальцами по его мокрой щеке. — Я стала ею в тот момент, когда впервые увидела тебя… Прыщавым толстым подростком, но с такими глазами, что даже во сне только они были передо мной…

Мы оба замираем в этом нелепом, на самом искреннем на свете признании.

Не только он меня любил. И я его любила…

Да, я долго думала и поняла!

Я поняла то, на что намекал отец!

Почему возил в Турцию, почему поощрял… Он видел…

— Когда-то в порыве дикой неразделенной любви я, глупец, сказал тебе, что назову тебе твою цену, Мария. Я готов назвать. Твоя цена — этот мир. Твоя цена — моя жизнь. Твоя цена — все богатства и радости этого мира. Я всем этим готоа заплатить, только чтобы ты никогда не рассеялась больше, мой прекрасный северный мираж с волосами цвета белого пепла… На моем сердце… Безнадежно обугленном сердце нелепого влюбленного…

Босфор ревет за нашими спинами, освящая этот союз. Дождь хлещет, смывая все сомнения, всю ложь, все тени прошлого. Остаемся только мы.

И сердце города, бьющееся в унисон с нашими…

Эпилог

Спустя полгода

Белек. Наш отель. Наш личный рай на земле.

Солнце уже вовсю заливает просторную кухню-гостиную, отражается от белоснежных поверхностей и играет зайчиками на полированном мраморе острова кухни, одного из самых любимых мест в этом доме. За огромным панорамным окном шумит море — ласковое, бирюзовое, совсем не то, что бесновалось в Стамбуле в день, когда я вернулась.

Оно наказывало меня, ругало за то, что уехало. Но потом успокоилось и приняло. Когда вечером после того, как мы занялись диким, страстным сексом — примирением, город утопал в солнечных лучах…

Я стою у плиты в одной его огромной футболке, которая сползает с плеча, и пытаюсь одновременно следить за омлетом, резать помидоры и не спалить тосты. Волосы кое-как собраны в небрежный пучок, на ногах мои любимые шлепки, на губах — глупая, счастливая улыбка…

Кофе заварился. Чайные розы, которые он каждое утро ставит в вазу, благоухают на подоконнике. Идеальное утро. Наше идеальное утро…

Слышу, как хлопает входная дверь.

— Я вернулся, Пепелина!

Голос низкий, довольный, чуть запыхавшийся после пробежки. Сердце привычно делает кульбит, хотя, кажется, пора бы уже привыкнуть.

Кемаль атлетически сложен и просто с ума сходит от спорта. Намного сильнее, чем я… А его тело — мой личный наркотик…

Он входит на кухню — весь такой свежий, влажный после душа, в спортивных штанах, низко сидящих на бедрах, и с голым торсом, с которого еще не до конца стерлась влага. Волосы взъерошены, глаза блестят. Кемаль подходит сзади, и я физически чувствую, как воздух вокруг становится плотнее…

— Чем это так вкусно пахнет? — шепчет он, утыкаясь носом мне в макушку, вдыхая запах волос, а потом его губы находят ложбинку за ухом — мое самое слабое место.

— Завтраком, — мурлычу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но от его близости подкашиваются колени. — Если ты сейчас же не отстанешь, омлет подгорит…

— Пусть подгорает, — его руки ложатся мне на талию, пальцы забираются под край футболки, гладят горячую кожу. — Я хочу есть другое…

— Кемаль! — я смеюсь и пытаюсь увернуться от его губ, которые уже переключились на шею. — Спортсмен, блин. Тебе нужно восстанавливать белки!

— Я восстанавливаю, — его голос становится ниже, руки наглеют, прижимая меня к себе спиной. Я чувствую, как напряжены его мышцы, как бьется его сердце где-то между моих лопаток. — Самый лучший белок. Прямо здесь. Сейчас…

— Омлет… — пищит моя совесть, но тело уже предает меня, выгибаясь ему навстречу.

Он разворачивает меня к себе. Одним движением усаживает на мраморный остров, прямо рядом с разделочной доской и помидорами. Раздвигает мои колени, втискиваясь между ними. Его глаза темные, с расширенными зрачками, смотрят с такой голодной нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты самая красивая, — шепчет он, проводя пальцем по моей ключице. — Самая желанная. Самая моя…

Он говорит это на турецком, в знании которого я существенно продвинулась. Не то, чтобы язык сильно мне был нужен в работе — вокруг нас все были англоязычные, как это обычно бывает в гостиничном деле. Просто мне нравится понимать, что он шепчет мне в постели в порыве страсти… чувствую себя настоящей Хюрем-Султан в объятиях Сулеймана Великолепного…

Он целует меня, и я таю. Целую в ответ, запуская пальцы в его влажные волосы, забывая про омлет, про тосты, про все на свете. Его руки блуждают по моему телу, и каждая клеточка отзывается пожаром…

— Я люблю тебя, Мария, — выдыхает он мне в губы. — До безумия. До потери пульса.

— И я тебя, — шепчу я, чувствуя, как счастье распирает грудь.

Его губы снова находят мои, поцелуй становится глубже, откровеннее, и я уже чувствую, как его пальцы тянут футболку вверх…

И тут мой организм решает устроить диверсию.

Сначала просто легкая волна тошноты. Я пытаюсь ее проигнорировать, но она накатывает второй волной — мощной, неудержимой.

Я резко отстраняюсь от него.

— Мария? — в его глазах мгновенное беспокойство.

Я спрыгиваю с острова и, зажимая рот рукой, лечу в ванную. Лечу так, будто за мной черти гонятся.

Меня выворачивает наизнанку. Жестоко, основательно, так, что перед глазами темные круги. Я сижу на холодном кафеле, обнимая унитаз, и чувствую себя полной развалиной.

Третий раз за неделю.

Третье утро подряд.

Господи…

Дверь в ванную приоткрывается. Я даже не закрывала — не до того было.

Кемаль стоит на пороге. Лицо бледное, встревоженное, глаза обводят меня с ног до головы, останавливаясь на моем позорном положении.

— Мария… — голос хриплый. — Что с тобой?

— Все нормально, — сиплю я, пытаясь улыбнуться и, видимо, выгляжу при этом как упырь. — Просто… видимо, что-то съела не то.

Он молчит. Смотрит пристально, изучающе. Слишком пристально. Слишком изучающе.

— Что-то съела? — переспрашивает он, и в его