Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова

— Почему у нас в отделении посторонние? — это последнее, что я слышу, прежде чем за ними закрывается дверь.

Иду к палате Никиты, уже понимая, что мне осталось только попрощаться, что вот сейчас меня просто выставят прочь из больницы! И нужно будет что-то серьёзное сделать, чтобы попасть обратно.

Миланы нет — ушла в свою палату. Её должны выписать после обеда.

Падаю на стул рядом с ним, утыкаюсь лбом в безжизненную ладонь и снова плачу.

Я обязательно тебя спасу! Обязательно!

Что угодно сделаю!

В Минздрав поеду!

В платную клинику!

Я выясню всё, денег найду!

— Никита, я вернусь. Очень-очень скоро вернусь к тебе. Обещаю, — шепчу ему сквозь слезы. — Ты только, пожалуйста, не умирай пока! Слышишь? Я очень тебя люблю! Ты нам очень нужен! Только не умирай!

— Что за безобразие! — раздаётся от двери. — Вы что здесь делаете?

— Всё. Мне пора. Дождись меня!

Целую его в ладонь, не слушая криков медсестры. Целую в бледную щеку. Я себя от него отрываю. Такое чувство, что с мясом и кровью отрываю!

Будь моя воля, ни на шаг не отошла бы!

У двери оборачиваюсь.

Смотрю в последний раз.

Господи, только пусть он будет не последним!

Решительно выхожу из палаты.

Иду к выходу. Медсестра бежит рядом, отчитывая меня. Я почти не слышу её. Иду и плачу.

Ноги сами ведут по коридорам обратно. Туда, в приёмное отделение, где совсем недавно я видела людей, пострадавших в аварии…

Уже там, в суете — такое ощущение, что в этом месте людской поток никогда не уменьшается, — медсестра вдруг ловит меня за руку, всовывая что-то в ладонь.

С недоумением смотрю.

Кусок тетрадного листа с номером телефона.

— Я сегодня дежурю, — хмуро и тем же тоном, каким отчитывала. — Вечером принесете паспорт ближайшего родственника Воронца. Позвоните. Я приду. Заполним все документы. Завтра утром Станислав Романович его прооперирует.

— А… А этого родственника приводить надо?

Она понимающе усмехается. Видимо, в курсе, ситуации — может, Милана рассказала?

— Я сказала. Паспорт.

И развернувшись, уходит.

Звоню Золотарёву. Прошу подъехать к больнице. Звоню Милане. Говорю, что жду её на выходе.

Паспорт нужен?

Да хоть звезда с неба! Всё будет!

48 глава. Звезда с неба

— Ну, вы, девушки, даёте! — Золотарёв, округлив от удивления глаза, забывает, что нужно смотреть на дорогу и пялится в мою сторону.

— На дорогу смотри! — ахаю я, вжимая голову в плечи.

Выравнивает машину, вцепившись обеими руками в руль. Шумахер, блин.

— Да че мы? Разве я виновата? — обижается Милана. — Где мне эти деньги взять? Мать сказала, чтобы решала свои проблемы сама, раз взяла чужое. А училка говорит, мол, не принесешь сотню, в понедельник в ментовку пойду. А тут ещё в школе слух прошёл, что я и Никита… Ну, что я на него заявление написала, что он домогался…

Переглядываемся с Золотаревым. Нет, ну, как мать могла такое спустить на тормозах? Неужто совсем на ребёнка плевать?

— Не, ну, а кто виноват? Взрослая девка, а таких дел натворила! Мало того, что додумалась взять чужое. Это плохо, но хоть не смертельно! Но ведь обалдела совсем — таблетки жрать? Ну, померла бы, и что? Все бы жили, все! А тебя бы не было! Ни думать, ни мечтать, ни любить бы не смогла уже! Вообще не было бы, понимаешь? Ни-ког-да. Правильно я говорю, Ясь?

— Ты, Лёха, философ! — усмехаюсь я. — Но ты абсолютно прав. Любую проблему можно решить. Любую.

— Тебе легко говорить. Ты — взрослая, сильная. У тебя вон — друзья, — вижу в зеркало заднего вида, как кивает в сторону Золотарёва. — А я, что? Одна. Никому не нужна.

— А я в девятнадцать лет тоже оказалась одна, беременная, на улице. Отец выгнал из табора, потому что общее собрание решило, что негоже дочери барона рожать ребёнка от бросившего её гаджо. А я и порядков их толком не знала. Всю жизнь с матерью жила. А мама к тому моменту умерла — погибла в автокатастрофе. Как думаешь, каково мне было? Ни дома, ни денег, ни родственников. Спасибо, встретилась женщина — приютила, с ребёнком помогла, кормила-поила, пока я на работу не вышла! А так бы, может, вообще не знаю, что со мной тогда было.

— Что, правда? — протягивает руку и сжимает моё плечо, сочувствуя. — Тебе еще хуже, чем мне…

Накрываю её ладошку своей.

Бедная девочка, ей тепла хочется и чтобы её любили. А мать явно чему-то не тому её учит!

— А отец ребёнка куда делся? — спрашивает Золотарёв.

— Ты удивишься, но отец ребёнка — Воронец.

— Да лааааадно! А я-то думаю, что у вас за чувства такие, внезапные… А оно вон что! Старая любовь не ржавеет?

— На дорогу смотри! — снова вжимаюсь в кресло.

— Охренеть. То-то он меня чуть не убил, когда я тебя попытался… Ты извини меня, а! Я ж не думал, что у вас всё настолько серьёзно. Вот я идиот! Воронец же меня не простит!

— Ты только помоги с паспортом и согласием, а мы уж с ним как-нибудь договоримся. Простит он, никуда не денется.

— А че, реально всё с ним настолько серьёзно?

Киваю, сжимая руки в кулаки.

Как он там? Живой ли?

Так и лезут в голову самые жуткие мысли… Если бы можно было, сидела бы рядом, никуда бы не уходила.

— Сколько у нас времени в запасе?

— Вечером согласие на операцию и его паспорт должны быть в больнице.

— Согласие от её имени? Значит, и её паспорт нужен, — соображает Леха.

— Где документы у матери хранятся?

— Не знаю. Ну, паспорт, наверное, с собой возит в сумочке. А может, на полке в шкафу лежит… Я не в курсе.

— Кем она, говоришь, работает? Массажисткой? Дай-ка телефончик. Давненько я на массаж не ходил.

Звонит.

— Добрый день! Илона?

Что она отвечает, не слышно, но, судя по масляной улыбке Золотарёва, видимо, что-то приятное.

— Нужен массаж. Да, понимаете, шею заклинило! Вот вступило что-то с утра, вообще повернуть голову не могу! А? Да. Посоветовали вас. Один хороший знакомый дал номер, — понижает голос, словно на что-то намекает. — Сказали, у этой девушки золотые руки. И не только руки! Да, ну, что вы! Мы за ценой не постоим! Возьметесь помочь мужчине в полном расцвете сил? Вопрос жизни и смерти!

Молчит, ждёт. Илона, видимо, сверяется со своим плотным графиком.

— Нет, Илоночка, милая, на пятницу не пойдёт. Мне вот прям щасс надо! Я заплачу по тройному тарифу! Не дайте