Укрощение строптивой некромантки - Виктория Серебрянская

На миг серые глаза расширились в шоке. Но тер Эйтель не остался в долгу:

— Я польщен, — ответил он, ведя меня к центру зала. Подальше от любопытных ушей. — Хотя, признаться, не ожидал, что вы так быстро признаете меня своим повелителем.

Вот же!.. Гад… иностранный!

— Принцесса здесь я, — парировала, когда мы оба заняли первую позицию танца. — Значит, мне и повелевать.

Музыка, начавшаяся с легкого звона струн — как будто кто-то коснулся поверхности воды, уже звенела как горный поток. Тилион — это старинный придворный танец, пришедший к нам из седых времен, когда союзы благородных домов могли полностью изменить политику и историю. Пары не просто танцуют его — они ведут диалог телами, взглядами, жестами. В каждом повороте — намек. В каждом прикосновении — обещание или угроза.

Танец начинался с круга: кавалеры и дамы выстраивались по окружности, лицом друг к другу. Затем — первый обход, когда партнеры обменивались взглядами, но не касались друг друга. Это — время выбора. Вторая часть — сближение, когда пары соединялись и начинали двигаться по спирали, все ближе к центру зала. В третьей — «зеркальной» фазе — партнеры повторяли движения друг друга, будто отражения, и только в финале разрешалось прикосновение женской руки к сердцу партнера — символ доверия.

Мы двинулись по кругу. Неотрывно глядя в глаза друг другу. Не касаясь, но каждый шаг был как вызов. Неожиданно сердце в груди затрепетало от радостного предвкушения. Тер Эйтель слегка склонил голову, как будто признавая мою власть. Как принцессы и как просто желанной женщины. Я ответила легким поворотом плеча — жестом, принятым в тилионе как знак независимости. И поняла: впервые мне нравится все, что я делаю…

— На нас смотрят. Мы убедительны, — прошептал тер Эйтель, склоняясь чуть ближе ко мне.

— Возможно, даже слишком, — шепнула в ответ, не отводя взгляда. — Не пожалеете? А если сплетни дойдут до вашей невесты?

— Она — разумная молодая женщина, — хмыкнул блондин. Начиналась вторая фаза танца, и тер Эйтель шагнул ко мне ближе. Его рука легла на мою талию, я положила ладонь ему на плечо. — Я объясню, она все поймет. Не станет напрасно обвинять меня в том, что было жизненной необходимостью.

Я никогда не любила балы. Слишком много притворства, слишком много любопытных взглядов, слишком много чужих ожиданий, которым с детства приходилось соответствовать. Моя бы воля, я бы избегала их все, до последнего. Танцы были для меня не радостью, а обязанностью — выверенные шаги, натянутая улыбка, холодное терпение. Я всегда чувствовала себя в них как в клетке, где каждый поворот — не выбор, а приказ.

Но сейчас все было иначе.

Когда тер Эйтель возле родительских тронов взял меня за руку, что-то словно сдвинулось. Но я не сразу это осознала. Музыка будто проникла под кожу, движения стали не обязанностью, а игрой. Да и блондин не давил, не командовал — он предлагал. И я отвечала. Не как принцесса, не как участница спектакля, а как женщина, которая впервые позволила себе насладиться моментом. Я танцевала с удовольствием. Настоящим. Глубоким. И, кажется, это было заметно.

Гости, привыкшие к моей отстраненности и к моим возмутительным выходкам, теперь смотрели с недоумением. Кто-то даже перестал притворяться, что занят беседой — головы поворачивались, веера замирали, бокалы оставались нетронутыми.

— Это… принцесса? — уловила я шепот юной леди в бирюзовом, глядящей на меня во все глаза. — Она улыбается, — добавил кто-то. — И не из вежливости.

В воздухе остро запахло свежими сплетнями…

Тер Эйтель заговорщицки улыбнулся, склонился ко мне на грани приличий:

— Посмотрите, Ваше Высочество, как маркиза Лианель, наблюдающая за нами из ложи, прищурилась, будто пытаясь прочесть скрытый смысл в каждом шаге!

Я не стала смотреть. К демонам старую сплетницу! Но на душе неожиданно стало очень легко. Захотелось забыть, что блондин ведет меня в чинном и величественном тилионе. И закружиться, чувствуя, как платье струится по полу, как рука тер Эйтеля уверенно ведет, согревая талию своим теплом. Я ощутила себя живой. Не просто фигурой на балу, а кем-то, кто имеет право выбора, кто отвечает, кто играет по своим правилам. И в этом танце — впервые — мне было хорошо.

В зеркальной фазе мы уже двигались синхронно, будто отражения. Словно очень долго репетировали этот танец. И в финале моя рука почти дрожала, касаясь груди тер Эйтеля чуть выше сердца. По правилам тилиона — это знак доверия. По нашим негласным правилам — это был вызов. И блондин его принял.

Когда музыка стихла, в зале повисла тишина. Но я не обратила на это внимание. Просто смотрела на блондина. И мне чудились в его глазах восторг и разочарование, желание продлить миг.

— Вы слишком хорошо танцуете для притворного жениха, — вырвалось у меня, пока сердце колотилось в груди, как пойманная птица, и я пыталась скрыть дрожь в голосе за дерзкой улыбкой.

— А вы слишком опасны для притворной невесты, — чуть насмешливо парировал тер Эйтель, его глаза лукаво блеснули. Он взял меня за кончики пальцев, изящным, но властным движением ведя к возвышению, где ждали родители.

Зал вокруг гудел от шепотков, взгляды гостей цеплялись за нас, словно нити невидимой паутины, скрытые за трепетом вееров и блеском перчаток. Я чувствовала их изумление, их любопытство, но все это меркло перед тенью родительского трона, что маячил впереди. Маменька смотрела на меня с прищуром, готовая устроить дознание. Глаза императрицы сверкали, как два кинжала, готовые вскрыть все мои тайны. Допрос был неизбежен, и эта мысль сжимала горло, будто шелковый корсет, затянутый слишком туго.

— Каков будет наш следующий шаг? — нервно поинтересовалась я. Мы шли медленно, но трон и император с императрицей неумолимо приближались, словно судьба, от которой не сбежать. Я цеплялась за любую возможность оттянуть момент возвращения, лгать не хотелось…

— Хотите подышать свежим воздухом, Розамунда? — внезапно спросил тер Эйтель, и его губы изогнулись в проказливой, почти мальчишеской усмешке. В серых глазах мелькнула искра, будто он предлагал не просто побег на балкон, а заговор против самой ночи.

Я запнулась, чуть не споткнувшись о подол платья. Мой взгляд метнулся к балконной двери, где за стеклом танцевали тени, укутанные звездным светом, и воздух казался пропитанным свободой. Потом покосилась на блондина, чья усмешка обещала приключение — или беду. И, наконец, украдкой, на родителей. Маменька уже наклонилась к отцу, шепча что-то, и ее веер двигался быстрее, выдавая нетерпение. Мое сердце ухнуло в