Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс

Николаша ёрзал на своём месте, ожидая, когда эти взрослые закончат свои скучные приветствия и реверансы.

— Ксения Дмитриевна! Там снега выпало! Давайте крепость снежную построим! А то Матвей без вас не пойдёт, — и он скорчил скорбную рожицу, чтобы показать, как он этим расстроен.

— Коля, — с упрёком произнёс Матвей, — Ксения Дмитриевна приехала отдыхать, ей нужен покой.

Анна Петровна не вмешивалась, а лишь посмеивалась, позволяя “детям” всех возрастов разбираться самим.

— Позвольте возразить, Матвей Сергеевич, — произнесла я, усаживаясь на вчерашнее место, — Ксения Дмитриевна не больная и не немощная. И голосует за снежную крепость.

— Урррра! — завопил счастливый ребёнок.

— Николаша! — хором сказали Матвей и Анна Петровна.

Когда допивали чай, наши планы чуть было не сорвались. Очень уж мучал Колю один вопрос.

— Ксения Дмитриевна, а правда, что вы руками можете мысли читать и только дотронетесь — вам всё видно, кто и что натворил?

Анна Петровна ахнула и прикрыла рот, донельзя смущённая. Матвей встал резко, чуть не опрокинув стул.

— Ты откуда это взял, отвечай немедленно?!

Коля потух и сгорбился.

— Я подслушивал, — честно признался он, — ты с бабушкой разговаривал, а я под столом с Фросей играл в прятки. Ну и вы меня не видели. И я подслушал.

— Негодный мальчишка, — проговорил расстроенный Матвей, которому, видимо, было страшно неудобно передо мной, — никакой тебе крепости, марш в свою комнату!

Я рассмеялась беззвучно. Вроде и вмешиваться не хотелось в воспитательный процесс, однако и выручить Николашу было необходимо. А то бы и сама осталась без снежной крепости.

— Позвольте мне заступиться, Матвей Сергеевич, Анна Петровна, — просительно сказала я, — мне кажется, Коля не так уж виноват. Я ничуть не обижена и не расстроена, а вот если мы не выйдем лепить крепость — очень даже буду.

“Свободу Юрию Деточкину!” — произнесла я про себя, искренне забавляясь и наслаждаясь такой живой и тёплой семейной сценой.

Матвей пытался хмуриться, но тоже едва сдерживал смех.

— Хорошо, Николай, но только ради нашей гостьи ты не будешь наказан. Иди одевайся.

— Урррра! — снова завопил Николаша без тени расстройства и побежал в свою комнату. За ним радостно поскакала Фрося, предчувствуя веселье.

— Матушка, Ксения Дмитриевна, — сказал негромко Матвей, — сегодня после обеда я уезжаю в Петербург.

Анна Петровна не удивилась, а я, напротив, уставилась на него.

— Матвей Сергеевич, а как же я? Вы так говорите, как будто я остаюсь?

Вяземский легко кивнул.

— А так и есть, Ксения Дмитриевна. Мы с вами договорились, что вы полноценно отдыхаете три дня. После я за вами приеду. Вы уже сказали, что вам здесь спокойно спится, дышится. Матушка позаботится о вашем удобстве (Анна Петровна кивнула при этих словах), а там сами смотрите — можете гулять, читать, спать целыми днями…

Я хотела возразить, что уже прекрасно отдохнула, но встретив спокойный взгляд Матвея — приняла его решение. В конце концов, он был прав — мне здесь хорошо.

— Только обещайте мне, что не станете расследовать здесь никаких преступлений, — улыбаясь предупредил Матвей, — только отдых.

— Бог с тобой, сынок, какие у нас тут преступления, — поспешно сказала Анна Петровна, — не было никогда и откуда им взаться.

— А тогда — идём строить крепость, время идёт, — поднялся Матвей.

— Спасибо за завтрак, Анна Петровна, — поблагодарила я, и вообще, за всё.

Глава 25

Матвея проводили в Петербург перед обедом спокойно, без долгих слов.

Он уже сидел в санях, когда Николаша в последний раз подбежал, ухватился за полость шубы и что-то горячо зашептал ему на ухо. Матвей, слушая, чуть улыбнулся, ответил коротко, потрепал мальчика по плечу и, прежде чем велеть трогать, ещё раз посмотрел на меня — так внимательно, будто хотел что-то сказать и всё же передумал.

Сани скрылись за воротами, скрип полозьев постепенно растворился в тихом морозном воздухе, а я почувствовала, что с первых же минут стала ждать его возвращения.

После обеда меня неожиданно сморил сон. Я поднялась к себе всего на полчаса — просто прилечь, закрыть глаза, — а проснулась уже ближе к вечеру, когда в окне мягко синел ранний зимний сумрак.

В комнате было тепло. Где-то внизу негромко звякнула посуда и послышались женские голоса.

Я поправила платье, спустилась вниз и вышла в малую столовую.

Анна Петровна сидела у стола у окна за маленьким столиком. Перед ней стояла большая миска с яблоками, тонкий старенький полуисточенный ножичек мелькал в её руках так ловко, будто она занималась этим каждый день много лет подряд.

Увидев меня, она подняла голову и улыбнулась:

— Проснулись? Вот и хорошо. А я уж думала — будить вас к чаю или не трогать.

— Я, кажется, слишком разоспалась.

— Значит, так нужно было.

Она чуть подвинула миску ближе.

— Не удивляйтесь. Люблю иногда сама что-нибудь делать по кухне. Наша кухарка всякий раз смотрит на это так, будто я совершаю покушение на её жизнь, но терпит. Вы яблочные пироги любите?

— Больше всех других.

— Вот и прекрасно. Тогда садитесь сюда. Поможете.

Я взяла второй нож.

Яблочная кожура ложилась на стол длинными тонкими лентами. От яблок шёл свежий, чуть холодный запах.

Некоторое время мы работали молча; молчание было лёгким, не требовало слов.

Потом Анна Петровна вдруг сказала, будто продолжая давно начатую мысль:

— Матвей рассказывал вам историю Николаши?

Я подняла глаза.

— Нет. Честно говоря, он даже не упоминал о нём до приезда сюда.

— Значит, решил, что рассказывать лучше мне.

Она осторожно вырезала сердцевину из яблока.

— История, прямо скажем, не весёлая. Но — это жизнь, уж какая есть. Вы имеете право знать, раз вошли в этот дом.

Я молча ждала, не вполне понимая, как расценивать последние слова.

— У меня было двое сыновей, — сказала она спокойно. — Матвей младший. А старший — Николай. Вот Николаша и назван в его честь.

Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла короткая.

— Совсем они были разные. Совсем. Матвей с детства будто уже знал, где нужно промолчать, где подождать, где не делать лишнего движения. Очень вдумчивый ребёнок был, да и вырос таким. А Коля... - она тихо качнула головой. — Коля был человек порывистый. Сегодня одно решил — завтра уже другое. Мог посреди разговора вскочить, уехать, исчезнуть на неделю, потом вернуться как ни в чём не бывало. Сердился быстро, смеялся громко, мирился тоже сразу. Очень живой был.

Я невольно подумала о Николаше.

Анна Петровна почувствовала это.

— Вы тоже заметили? Мальчик весь в него пошёл. Та же поспешность, та же любовь ко всякому представлению.