Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

— Напротив, Рен, или Иезекииль? Я не могу быть уверен. Ты же лжец, в конце концов, — насмехается он, как будто он не худшее, что сотворило человечество.

Возможно, он знает немного больше, чем я думал. Я не помню, чтобы Эрли упоминала мое имя раньше, и это может означать только одно: он либо проводил свои исследования обо мне, либо шпионил за нами. На данный момент меня уже ничто не удивило бы в отношении этих людей.

Я делаю шаг вперед. Единственное, о чем я сейчас думаю, — это о том, как хорошо будет, когда я, наконец, превращу его лицо в кровавое месиво, а он будет безжизненно лежать на полу вместе со всеми остальными. Что бы он ни говорил, это не имеет значения, учитывая, что он сделал с моей девочкой и с бесчисленным множеством других невинных жертв, чьи жизни он разрушил. Независимо от того, останутся ли выжившие, когда все это закончится, их жизни будут искалечены и разрушены. Потому что выжить — значит быть вынужденным прожить остаток своих дней с его лицом, выжженным в их памяти.

Пожизненное заключение гораздо хуже любой тюрьмы.

— Прекрати нести чушь, священник. Ты не можешь называть меня гребаным лжецом, если ты лжешь себе и всем остальным каждый день, когда просыпаешься, и прячешься за этим ошейником. Кроме того, мы оба знаем, чем это закончится, так почему бы тебе не поберечь дыхание, пока оно у тебя еще есть, — киплю я, презрение струится по моим венам. Слово «священник» кажется мне ядовитым, когда я смотрю на мужчину, который причинил боль, нет, надругался над женщиной, которую я люблю.

— Я знал, что с тобой она будет в безопасности. Я лишь надеялся, что в физическом смысле ваши отношения будут развиваться немного быстрее, но, к сожалению, этого не произошло. Было бы здорово, если бы она забеременела. По крайней мере, это вернуло бы ей содержание.

У меня аж уши закладывает от ненависти, которую я испытываю к этому подонку.

Как, черт возьми, он смеет так говорить о моей девушке.

— Только заикнись о ней еще раз, и я запихну твои внутренности тебе в глотку, — угрожаю я, и мои слова звучат как обещанный яд, но он остается невозмутимым, делая еще один шаг.

— Вообще-то, парень. Я буду говорить все, что захочу. Даже ты, храбрый или нет, меня не остановишь. Я не подчиняюсь приказам таких, как ты. И, если быть до конца честным, мне не так уж интересно с тобой разговаривать, и точка. Я хочу ее.

Прежде чем я успеваю ответить, он смотрит на Эрли сверху вниз. На его лице нет и намека на раскаяние в содеянном. Ему наплевать на всех и вся.

Он болен.

Извращен самым ужасным образом, какой только можно вообразить, и нет Бога, достаточно сильного и могущественного, чтобы, черт возьми, спасти его.

— Мы с ее матерью были знакомы еще до того, как она приехала сюда, в Атлантару. И если бы не этот никчемный Титан Кинг, мы бы вообще никогда не встретились, ты можешь в это поверить? Но, увы, в конце концов она умерла. Настоящая трагедия.

Его глаза-бусинки превращаются в щелочки, когда он произносит имя Титана, и улыбается он только тогда, когда говорит о смерти матери Эрли.

Он умрет за это.

Откуда, черт возьми, он знает Титана и какое это имеет отношение к матери Эрли?

Я решаю потешить его. Только для того, чтобы Эрли смогла получить хоть какую-то информацию о своей матери.

— При чем тут Титан? — спрашиваю я, изображая безразличие, пока его темные, прищуренные глаза изучают гобелены, висящие на камне.

— Титан — биологический отец Эрли, — говорит он как ни в чем не бывало, а затем отмахивается от этого, как будто не он только что сбросил бомбу на нашу с Эрли жизнь.

Он подходит к одному из гобеленов и двумя руками сдергивает его со стены, открывая окно от пола до потолка, из которого открывается вид на пристань. Комнату наполняет яркий, слепящий свет, заставляя меня прищуриться, пока глаза привыкают к яркому свету.

Что ж, это совершенно новая информация. Титан ни хрена из этого мне не говорил. Я никогда не ставил под сомнение мотивы Титана в отношении всего "The Royal", потому что любая другая причина, кроме очевидной, для меня не имела значения. Ликвидация крупнейшей на планете организации, занимающейся торговлей людьми и сексуальной эксплуатацией, была для меня достаточной мотивацией, так что меня не нужно было убеждать.

В довершение всего, если это правда, то это означает, что я влюблен в дочь своего босса. Босса, в смысле, главы гребаной мафии.

Превращая Эрли в принцессу мафии.

Знает ли об этом Титан? Конечно, не может быть, чтоб он не знал.

Если я выживу сейчас, то все равно стану покойником.

Я покорю эту гору, когда доберусь до нее, но сейчас Эрли — единственное, что имеет для меня значение. Если я убью священника прямо сейчас, она, возможно, никогда не узнает правду о том, кем она была, и я не могу отказать ей в этом. Я знаю, каково это. Никогда не знать. И это ее единственный шанс допросить священника, прежде чем я оторву ему челюсть.

Я смотрю в широко раскрытые, живые, аквамариновые глаза Эрли, выражение ее лица наполнено страданием, но я замечаю в них проблеск надежды. Я слышу ее слова так, словно она произносит их вслух.

У нее есть семья.

Жизнь — это долгий-долгий путь в одиночестве, когда ты вынужден жить в одиночестве, и, несмотря на то, что Эрли больше не одинока, теперь, когда у нее есть я, я ничего так не хочу, как того, чтобы она была счастлива и жила в семье, которой она заслуживает. Я только надеюсь, что из этого что-то выйдет.

Эта мысль и заставляет меня продолжить расспросы с Гримсби.

— Если Титан — биологический отец Эрли, почему ее мать оказалась здесь… с тобой? — спрашиваю я, не сводя с него глаз теперь, когда он подошел ближе. От одного его присутствия мне становится не по себе, потому что все мои чертовы инстинкты говорят мне убить его.

— О, ты не знаешь? Я думал, Титан, по крайней мере, сказал бы тебе, учитывая, что он заставлял тебя шпионить за нами почти четыре года.

Он выходит из себя, его маска праведника спадает, когда он