Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

не заморожено. Мне требуется собрать все силы, чтобы подойти к нему, но я это делаю, несмотря на то, что инстинкты говорят мне этого не делать. Я расправляю плечи и трясущейся рукой поднимаю крышку, и при виде этого у меня кровь стынет в жилах. К горлу подкатывает желчь, и на этот раз я проигрываю битву. Я отворачиваюсь от морозилки, и меня рвет. Я ничего не ел и благодарен судьбе за то, что питался одними гребаными моллюсками. Я беру себя в руки, понимая, что больше не могу это игнорировать, выпрямляюсь и поворачиваюсь лицом к ужасам в морозилке.

Тело молодой девушки лежит бледное, избитое и наполовину съеденное. Куски плоти в форме следов человеческих укусов покрывают ее маленькое, истощенное тело, и когда я встречаюсь с ней взглядом, у меня перехватывает дыхание.

Нет.

Длинные темные волосы прилипли к окровавленной, холодной коже. Густые натуральные ресницы обрамляют красивые темные глаза, которые смотрят на меня в ответ, только в них больше нет жизни.

Я узнаю эти глаза.

Потому что однажды я посмотрел в такие же глаза, как эти, и, когда я это сделал, я дал обещание. Я смотрю на маленькую девочку. Волна горя, более сильная, чем любая эмоция, которую я когда-либо испытывал, захлестывает меня, когда я осознаю реальность того, что происходит передо мной.

Я нарушил это обещание.

Микайя.

Я опоздал.

Я дал обещание женщине, которая погибла, выполняя задание по спасению своей маленькой девочки, и именно я отнял у нее жизнь. Я пообещал ей, что спасу ее дочь вместо нее, но она лежит мертвая в морозилке передо мной.

Перед глазами все расплывается, губы дрожат, когда я сдерживаю рыдание. Я бросаю боевой топор на пол и достаю из морозилки девочку, Микайю, не желая оставлять ее здесь в таком состоянии.

В этом месте.

Я осторожно поднимаю ее, понимая, что она была мертва еще недостаточно долго, чтобы окоченеть.

Я, черт возьми, опоздал!

Я спускаюсь обратно по лестнице, прижимая Микайю к груди, и мое сердце разрывается где-то за ребрами. В поле зрения нет ни души, и на минуту я начинаю сомневаться, что меня это волнует. Я прохожу до конца причала, уходящего в море, и смотрю в небо.

— Как ты мог позволить этому случиться?! — кричу я, мой голос срывается, я тяжело дышу, и то, что осталось от моей почерневшей души, полностью уничтожено. Что случилось с человеком, который должен был спасти нас всех?

— Ты трус! Ты больной, гребаный ублюдок! Она всего лишь маленькая девочка, и ты позволил своим посланникам съесть ее! Они ели ее. Она всего лишь маленькая девочка, — шепчу я сейчас, потому что знаю, что Бог не слышит.

Тяжелые капли падают с моих глаз и стекают по лицу. Острая, пронзительная боль пронзает все мое тело, и я падаю на колени, умоляя кого-нибудь разбудить меня от этого кошмара.

Я опоздал.

Я подвел ее, ту женщину, которая была со мной столько лет назад.

Я представляю, как Микайя, совсем одна, гадает, что она сделала не так, что ее забрали у матери. Гадает, когда же ее мама придет и спасет ее, умоляет кого-нибудь, кого угодно, спасти ее, но никто этого не сделал.

Не я.

Не Бог.

Никто.

— Мне так жаль, что я подвел тебя, — всхлипываю я. — Почему все, к чему я прикасаюсь, пропитывается тьмой и смертью?

Я никому не говорю об этом, потому что у меня забрали единственного человека, который хотел меня выслушать.

— Почему, как бы я ни старался, у меня ничего не получается?

Я говорю это себе.

Я не хотел потерпеть неудачу, только не в этом.

Я смотрю в глаза Микайи, в глаза ее матери, и нежно убираю пряди волос, прилипшие к ее залитому кровью лицу, за уши.

— Твоя мама просила меня передать тебе, что она любила тебя больше, чем звезды, до самого своего последнего вздоха. Что все, что она делала, она делала для тебя. Чтобы найти и спасти тебя, и, черт возьми, она старалась, я просто знаю, что она это делала. Она была готова на все ради своей маленькой девочки. Твоя мама очень, очень гордилась тобой, и, боже, она была храброй. И я очень сожалею о том, что сделал. Я не знаю, в какой комнате ожидания она находится, но я знаю, что она будет рядом с тобой, когда ты туда доберешься. Она ждала тебя там, на небесах. Она была там все это время, присматривая за тобой. Твой ангел-хранитель. Там, наверху, с ней, вы будете в безопасности, и вам больше не придется быть одними. Мне так жаль, что этот мир подвел вас обеих. Мне жаль, что я подвел вас обеих. Вы заслуживали лучшего, чем эта жизнь. Скажи своей маме — скажи своей маме, что они получат по заслугам. Каждый из них заплатит за то, что они с тобой сделали. Покойся с миром, ангел. Мне жаль.

Дрожащей рукой я нежно провожу ладонью по ее глазам, закрывая их в последний раз. Я проклинаю себя за то, что нахожусь в таком окровавленном состоянии.

Микайя заслуживает лучшего, чем это.

Я осторожно подхожу ближе к краю причала, все еще держа Микайю на руках, и осторожно опускаю ее в океан.

— Будь свободна, ангел, — говорю я, когда прилив уносит ее прочь.

Разбитый и опустошенный, я стою. Наклонив голову в сторону, я смотрю на испорченный собор, возвышающийся над морем, как история ужасов, которой он и является.

Они заплатят за боль и страдания, которые причинили. Никто из них не выйдет из этого живым.

— Я оставлю этого гребаного священника напоследок, — говорю я себе, возвращаясь по причалу, чтобы спасти свою девочку.

Глава 23

Иезекииля

У меня кружится голова, под черепом сильно пульсирует кровь, а желудок скручивается в узел, когда я поднимаюсь по каменной лестнице на единственный этаж, на котором я еще не был. Здесь нет следов крови. Здесь намного чище, чем на нижних уровнях.

Давайте, блять, изменим это, а?

Мне по хрену, если они услышат, как я приближаюсь. Я хочу, чтобы они услышали. Я хочу, чтобы этот грязный гребаный священник содрогнулся от осознания того, что все его порочные планы пойдут прахом из-за меня.

Я хочу, чтобы он знал, что скоро умрет.

Бетонных полов внизу уже давно нет, когда я иду по полированному мрамору в клеточку. Стены здесь, наверху, выкрашены в черный цвет, так, наверное, легче скрывать следы своих грехов. Воздух наполняет запах