Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

Иезекииль

Причал стонет под тяжестью вооруженного человека, расхаживающего взад-вперед по обветренному бревну надо мной. Волны набегают на мое тело, соль обжигает глаза, когда я прячусь среди камней под причалом, как призрак, которым я и являюсь.

Я изучаю охранника, его голова опущена, боевой топор небрежно прижат к боку, а я выглядываю сквозь щели в дереве. Можно подумать, у него должно быть ружье или что-то более практичное, но, видимо, здесь предпочитают действовать по старинке. Под этим причалом пахнет тухлой рыбой, гнилой древесиной и китовым дерьмом, и я не знаю почему, но охранника это, похоже, совершенно не беспокоит.

Не могу понять.

Именно здесь происходит все самое развратное дерьмо. Это то, что обеспечивает работу "The Royal". Маленькие деревянные лодки, которые, как я предполагаю, используются для перевозки пострадавших на суда и обратно, пришвартованы по обе стороны причала, поскрипывая и сталкиваясь друг с другом из-за приливов. Причал простирается в море на достаточное расстояние, чтобы суда могли держаться подальше от подводных скал.

Охранник поворачивается, его ботинки вяло волочатся у меня над головой, когда он идет по сходням к лодочному домику в конце причала. Я выбираю этот момент, чтобы выплыть из-под него, сжимая перочинный нож и хватаясь руками за скользкую поверхность скалы. Я выбираюсь из моря на каменистую набережную, радуясь, что шум волн заглушает любой шум, когда мои ноги ступают на берег. Стараясь не поскользнуться, я сохраняю равновесие, затем осматриваю местность, чтобы убедиться, что поблизости никто не прячется, прежде чем прокрасться по причалу к лодочному домику.

Время кажется неподвижным. Каждая секунда тянется, как вечность, пока страх вонзает свои острые зубы в мои кости, вонзаясь в мое сердце, пока я здесь.

Она у них.

Эрли там, в соборе, и это, черт возьми, моя вина.

Я должен был сделать больше, что угодно, чтобы не дать этому похитителю кислорода забрать ее, а теперь она в их руках, а не в моих. Я не знаю, где они ее держат, но я буду разрывать эту дыру на части кирпич за кирпичом, пока не найду ее.

«Убийство без любви — это просто убийство, Иезекииль. Но во имя того, кого ты любишь, смерть — это нечто совсем другое».

Слова Титана звучат у меня в голове, когда я заворачиваю за угол тесного, обшарпанного домика, ожидая подходящего момента, чтобы убрать охранника. В то время я не был уверен, что Титан имел в виду под своими словами. Я рос один, без семьи, и идея любви была мне чужда. С тех пор, как я встретил свою Сирену, я представлял себе жизнь так, как, по моему мнению, даже не мог представить такой человек, как я, и теперь любовь стала моей движущей силой.

Моим смыслом.

До нее я был никчемным во всех смыслах этого слова. Как в карьере, так и в жизни. И теперь, когда я встретил Эрли, хотя очевидно, что я ее не заслуживаю, я не хочу представлять свою жизнь без нее.

Я сделаю все, что угодно, стану кем угодно ради Эрли, и я не остановлюсь, пока она снова не окажется в безопасности в моих объятиях. Щемящая боль, которая пронзает мое сердце при мысли о том, что они могли с ней делать, просто невыносима. Если они хотя бы поцарапают ее идеальную, нежную кожу больше, чем эти придурки уже сделали, я подожгу их всех до единого.

Мои пальцы бледнеют, костяшки пальцев белеют, когда я крепко сжимаю рукоять ножа. Я прячусь за высокой фигурой. Он стоит спиной ко мне, не сводя глаз с моря, и не подозревает, что хищник находится совсем рядом. Я резко встаю, хватаю левой рукой его за волосы и поворачиваю его голову к себе. Мое лицо оказывается в нескольких дюймах от его лица, когда я провожу лезвием по его горлу, не давая слетать ни единому звуку с его губ. Кровь вытекает из его шеи, заливая оба наших тела, и я осторожно опускаю его мертвую, сгорбленную фигуру на сиденье, выходящее в окно. Если кто-то и посмотрит вниз из собора, то не заметит, что он мертв, если только с такого расстояния не увидит кровь на полу вокруг его тела.

Я не знаю, сколько здесь, в Атлантаре, членов "The Royal", но, думаю, узнаю минут через пять, а то и раньше. Я обыскиваю охранника, обшаривая его карманы в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь мне проникнуть на территорию. Я достаю большую связку ржавых ключей и подбираю топор, который он уронил на поверхность во время падения.

Я поспешно прохожу мимо лодочного домика, бегу обратно вдоль причала и скрываюсь из виду из окон, возвышающихся над нами. Я сильно ударяюсь о камень, мои босые ноги почти скользят по скользкой поверхности, когда я взбегаю по лестнице, вырубленной в скале, которая ведет к единственной двери в здание, которую я видел.

Волны разбиваются обо все вокруг, и морские брызги прилипают к моим волосам и коже, когда я подхожу к железной двери. Я тяжело дышу, мои плечи напряжены от осознания происходящего, когда я достаю ключи из кармана и пробую каждый ключ, который там есть, прежде чем получается, наконец, со щелчком проворачивая ключ, и медленно открывая дверь.

Сначала меня поражает запах.

Знакомая, едкая вонь гниющей плоти и дерьма смешивается с гнилостным, металлическим запахом крови, старой и новой, обжигая все мои чувства. Я собираю все силы, чтобы меня не вырвало. Мои глаза начинают слезиться, перед глазами все расплывается, а желчь подступает к горлу, угрожая прорваться наружу. Должно быть, есть еще один вход, о котором я не знаю, потому что никто бы сюда не спустился.

Я прикрываю рот и нос свободной рукой, в другой все еще держу топор, и тихо иду по каменному коридору, который выходит в помещение, похожее на вестибюль старой церкви. Пол сделан из бетона, местами заляпанного кровью и мокрого, и я замечаю садовые шланги, обмотанные вокруг ржавых кранов, закрепленных вдоль стен через каждые несколько метров. Есть только одна причина для этих шлангов, и от этой мысли мне становится дурно, и я в ужасе от того, что я могу здесь найти.

Мои глаза сканируют темное пространство в поисках признаков движения, и я стараюсь держаться поближе к стенам и как можно дальше скрываться из виду. Двери выстроились в ряд, как в старых больничных палатах, и мне не нужно смотреть, чтобы знать, что за ними. Крепче сжимая рукоять топора, я поднимаю его,