Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

Отчаяние охватывает меня, когда страх обхватывает когтями мое горло, затрудняя дыхание.

Мой взгляд падает на порочную сучку, стоящую в стороне с искаженным выражением лица, пустыми глазами смотря на меня.

Она будет, блять, мертва.

Они все будут мертвы.

Глава 20

Иезекииль

— Теперь, когда они перестали меня беспокоить, давай перейдем к делу, не так ли? — говорит Урса, подходя к моей стороне пещеры и прислоняясь к каменной стене напротив меня. Мне нужно, чтобы она сделала еще один шаг, и я разорву ее задницу в клочья.

— Знаешь, я слышала о тебе, — заявляет она, но я не утруждаю себя ответом. Меня не волнует ни одно слово, слетающее с ее губ.

У меня одна-единственная цель.

Убить ее и вернуть мою гребаную девочку, пока они не причинили ей боль.

Или еще чего похуже.

Я прилагаю сознательные усилия, чтобы успокоиться, и прислоняюсь к холодному камню позади себя, создавая у Урсы иллюзию, что я устал и сдался.

Им придется убить меня, прежде чем я откажусь от Эрли.

— Шлюха Валери, — заявляет она, и слово «шлюха» слетает у нее с языка, как будто это какое-то оскорбление. Ей придется придумать что-то получше, если она хочет вывести меня из себя. Что бы она ни сделала или ни сказала, это никак на меня не повлияет.

Я беру пример из жизни своей девочки, предпочитая ничего не говорить, потому что, по правде говоря, молчание еще больше выводит из себя, и мне нужно разозлить Урсу, и тогда у меня будет шанс выбраться отсюда.

Это звучит нелогично, я знаю, но люди принимают ужасные решения, когда они на эмоциях, в чем даже я грешил, несмотря на то, что знаю лучше этого не делать. Тем не менее, на то, что Урса сорвется с катушек, я очень рассчитываю.

Я был прав, думая, что они узнают, кто я такой, если когда-нибудь увидят меня. В этих краях все пьют одну и ту же воду, они связаны друг с другом как магниты, и я не удивлюсь, если они соберут все, что осталось от их бездушного общества, чтобы продолжить свои грязные делишки в другом месте.

— Тебе нечего мне сказать? — Урса сплевывает, и я, прищурившись, смотрю на нее. Она выглядит разъяренной. Не знаю, что я такого сделал, чтобы разозлить ее, но в ее глазах пляшут невидимые огоньки.

— Посмотри на меня! — кричит она, ее лицо приобретает различные оттенки красного, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не ухмыльнуться.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? — спрашиваю я, и, очевидно, это был не тот ответ, которого она ждала, потому что она тянется к своему поясу, поднимает кожаный клапан кобуры и достает свой перочинный нож.

Хорошо.

Это значительно облегчит поиск, когда придет время.

— Ты отнял у меня все! — я хмурю брови и не пытаюсь скрыть своего замешательства. Она ходит взад-вперед, бормоча себе под нос какие-то глупости, но все еще слишком далеко, чтобы я мог до нее добраться.

Я наклоняюсь, чтобы дотянуться до своих брюк, и Урса смотрит мне в глаза. Она слегка кивает, и я надеваю их, пока она продолжает расхаживать по пещере.

— Я не знаю, о ком ты говоришь…

— Чушь собачья! Валери всегда говорила, что ты ее любимец, но я этого не замечаю, — она указывает на меня лезвием, и только тогда я понимаю.

В то время как Валери была высокой, стройной и цеплялась за свою увядающую молодость так, словно от этого зависела ее жизнь, что, в общем-то, так и было, Урса ниже ростом и выглядит намного моложе, что естественно.

— Как ты мог!

По ее лицу текут слезы, и я вижу, как все остатки здравого смысла исчезают из ее темных глаз, когда она погружается в свое горе.

Мне нужно двигаться дальше.

— Послушай. Я не знаю, кем была для тебя Валери, но ей было абсолютно наплевать на всех, кроме себя. Очевидно, она была о тебе невысокого мнения, потому что я сейчас впервые узнаю о тебе, а она рассказала мне почти все, — последняя часть — ложь. Отсюда и те четыре года, что я провел, притворяясь изо всех сил.

— Она была моей матерью! — Урса плачет. Я не знал, что у Валери есть дочь. И какого черта кто-то хочет, чтобы его дочь оказалась втянутой в эту историю?

— Я не знал, — это все, что я говорю ей, продолжая носить маску безразличия.

— Ты не знал, — говорит она, насмешливо растягивая каждое слово.

— Не обижайся, но я остаюсь при своем предыдущем утверждении. Валери ни о ком не заботилась. И тот факт, что она позволила своей собственной дочери ступить на остров, кишащий такими же гребаными преступниками, как и она сама, в значительной степени доказывает это.

— Ты ни черта обо мне не знаешь! — кричит она, делая шаг вперед.

Почти у цели.

— Ты права. Я ничего о тебе не знаю. Потому что она никогда о тебе не упоминала. Ни разу, — небрежно сообщаю я ей. Ее глаза снова наполняются слезами, и она дает им пролиться, оставляя на лице следы боли и печали, разрушая макияж.

Это так похоже на Валери — бросить свою дочь в подобном месте. В ее требовательном к уходу теле не было ни одной материнской косточки.

У меня в груди все сжимается, когда я думаю о том, что Урсе, должно быть, пришлось пережить здесь, на Атлантаре. И женщина, ответственная за все это, должна была быть единственным человеком, с которым Урсе было безопаснее всего в этом мире.

Относительно.

Я перестал задаваться вопросом, как я в детстве оказался в сети торговцев людьми, потому что, какой бы сценарий я ни придумывал, все они были слишком болезненными.

Меня украли?

Кто-то забрал меня у моей матери?

И если да, то скучала ли она по мне?

Или я был продан при рождении?

Я задавал себе эти вопросы всю свою жизнь, и ничто не может изменить правды.

Все это уже не имеет значения.

Шансы на то, что мы найдем свои семьи после того, как стали жертвами торговли людьми, равны нулю, а поскольку нет никаких сведений о моем рождении, это практически невозможно.

— Она не упомянула меня, потому что ей не разрешалось говорить со мной или о чем-то со мной, — шепчет Урса, прижимая кончик ножа к виску.

Она теряет самообладание.

Поддаваясь безумию, которое поражает наш разум, когда и сердцу, и голове уже слишком многое пришлось пережить.

Она раскрывает слишком