Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

Пустота разливается по моему телу, а тяжесть давит на грудь. Мысль о том, что после этого не будет вечной жизни, почти невыносима для меня. Это означало бы, что я никогда больше не увижу свою маму. Я никогда не услышу от нее слов о том, что она любит меня, и никогда не почувствую ее тепла.

Ее любви.

Если нет рая или Бога, которые могли бы спасти нас, зачем все это?

— Возможно. У меня есть сомнения на этот счет. Я понимаю, что всем нам нужно во что-то верить. И я не говорю, что в этом есть что-то неправильное. Я просто знаю, насколько нереалистично было бы, если бы Бог сошел со Своего трона, или на чем бы он там, черт возьми, ни восседал, и все исправил. Он просто сидит там, наверху, и позволяет нам все исправлять, отправляя наши души в ад в процессе, — вздыхает он. — Тот корабль, о котором я тебе рассказывал? Тот, который я взорвал. Был связан с этим местом, с этими людьми, — говорит он, объясняя события, которые привели его сюда, ко мне.

Рыдания вырываются из меня, когда кусочки головоломки, о существовании которых я не подозревала, встают на свои места. Я всего лишь маленькая деталь в очень темной, очень запутанной истории. Я начинала понимать, что отец был не тем человеком, за которого я его принимала, но осознание того, что он поступал так с другими, разбивало мое сердце вдребезги. К горлу подкатывает желчь, и через несколько мгновений я уже стою, согнувшись, в углу пещеры Иезекииля и опустошаю желудок в одно из ведер, которые, к моему счастью, я вчера вычистила.

— Мне так жаль, Эрли. Мне так жаль, что это происходит с тобой, — говорит он, его голос звучит отстраненно из-за моих мучений и стука моего разбитого сердца, отдающегося в ушах.

— Я знаю, что я должна сделать. Я принесу ключи. Я спрятала их между камнями в своей пещере. Я освобожу тебя, Иезекииль, — мой голос дрожит, а глаза застилают слезы.

Я так боюсь, что с ним случится что-то плохое. Я так боюсь, что снова останусь одна. Что-то подсказывает мне, что если ему не удастся вытащить нас отсюда, одиночество будет наименьшей из моих забот.

— Спасибо тебе, детка. Я обещаю, что вернусь за тобой. Как только я освобожусь от этих оков, я хочу, чтобы ты подождала здесь. Я не хочу, чтобы ты видела, что должно произойти там, наверху. Ты слышишь меня?

Он не может быть серьезным.

— Я не оставлю тебя!

— Детка, ты должна выслушать меня. Это небезопасно. Если они прикоснутся к тебе, я сойду с ума. Они увидят мою реакцию и используют это в своих интересах. Они увидят, что я люблю тебя, Эрли, — умоляет он. Признается.

Стук моего сердца в ушах стихает, и перед глазами все расплывается, пока единственное, что я вижу, — это как он стоит передо мной и говорит, что любит меня. Я не могу говорить. Мои губы шевелятся, но все слова ускользают от меня, когда я смотрю в его глаза.

Он любит меня.

Я хочу что-то сказать. Я хочу броситься к нему в объятия и сказать, что я тоже его люблю. Я делаю шаг вперед, но нас окружают тихие хлопки, пригвождающие меня к месту.

— Боже, как мило, — глубокий, угрожающий мужской голос наполняет пещеру, и мы с Иезекиилем бросаем взгляды на вход в пещеру, где один из мужчин, кажется Джереми, стоит, прислонившись к камню.

— Подумать только, я чуть не пропустил шоу

— Какое шоу? — этот голос принадлежит женщине.

Не женщине.

Кому-то нечестивому.

Злому.

Урсе.

Глава 19

Иезекииль

За считанные секунды горячая ярость разливается по моим венам, прежде чем вонзить свои когти глубоко в мои кости, когда я смотрю на куска дерьма, прислонившегося ко входу передо мной.

Я узнаю его голос.

Довольно сложно забыть голос одного из мужчин, ответственных за пытки и изнасилование той, кого я люблю.

Женщина, чей голос звучит так, словно кто-то проводит грязными ногтями по классной доске, беззаботно заходит внутрь, и мои мысли закручиваются в спираль.

Мне нужно действовать осторожно.

Если они тронут хоть одну гребаную прядь волос на голове Эрли, мне плевать, даже если мне придется отгрызть себе руки, чтобы освободиться.

Я сделаю это.

И я убью их всех.

— Ты была плохой девочкой, Голубка, — говорит этот придурок моей девочке, и я представляю, как буду сдирать кожу с его костей, которые вскоре будут раздроблены, и использовать его шкуру как гребаный коврик для ног.

Я ничего не говорю.

Я хочу многое сказать, но Эрли ближе к нему, чем ко мне, и в остальном мои передвижения ограничены.

Я не могу до нее добраться.

Он, должно быть, заметил, что я внутренне возмущен его прозвищем, потому что он приподнял бровь, и уголки его тонких губ изогнулись в уродливой, хитроватой улыбке.

Я начну с его рта. Я использую его голову как подставку для ног и медленно сдеру с него кожу. Я заставлю их всех посмотреть на это. Одного за другим, чтобы каждый из них знал, что его ждет.

— Судя по тому, что на тебе нет одежды, я полагаю, было бы правильно предположить, что вы с нашей Голубкой уже… познакомились, — его взгляд скользит по моему телу, от ног и выше к лицу, и его охватывает отвращение. Я не утруждаю себя прикрытием. Мне нечего скрывать, и я сомневаюсь, что у этого засранца есть и половина того, что есть у меня. Но потом я вспоминаю, чем мы с моей девочкой занимались прошлой ночью, и что я, вероятно, весь в засохшей крови Эрли.

Я бросаю взгляд на свою Сирену. Ее длинные красивые волосы прикрывают большую часть ее наготы, когда она смотрит себе под ноги, съежившись, как маленький ребенок.

Мне неприятно видеть ее такой.

Моя девочка склоняет чертову голову.

Она замкнулась в себе.

Она снова заперлась за дверью в своей маленькой комнатке, и я ничего не могу сделать или сказать, чтобы достучаться до нее прямо сейчас. Не то чтобы я мог что-то сделать, вот почему мне нужно подумать.

Я бросаю взгляд на женщину, стоящую рядом с подонком и похожую на кошку, съевшую канарейку. Ее слишком узкая рубашка заправлена в черные узкие джинсы, но мое внимание привлекает ремень, обернутый вокруг ее талии. На ней кобура