Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

Я бы хотела их отрезать.

— Ты осталась со мной, — шепчет он, кладя свою руку на мою, ладонь к ладони. Его рука намного больше моей. У меня тонкие и бледные пальцы, в то время как у него загорелые и толстые.

Несмотря на то, что он почти ничего не ел с тех пор, как приехал сюда, я только сейчас начинаю замечать изменения в его фигуре. У него широкие плечи, намного шире моих, а на внутренней стороне предплечья проступают вены, на которые мне никогда не приходило в голову, что было бы приятно смотреть.

— Мне нужно идти, Иезекииль. Я должна вернуться в свою пещеру, пока кто-нибудь не понял, что меня там нет, и я не попала в беду.

— Не уходи. Пожалуйста. Не возвращайся туда. Оставайся здесь. Ты могла бы поискать острый камень или что-нибудь в этом роде, а я попробую разорвать эти цепи. Я могу вытащить нас отсюда, — говорит он низким, полным отчаяния голосом.

Беспокойство отражается на его лице, в то время как страх вонзает свои когти в мой желудок. Его настойчивость притягивает меня, и я не знаю, как мне удается игнорировать его, когда он так долго умоляет меня отпустить его.

Он заставляет меня испытывать такие чувства. Я и представить себе не могла, что смогу их испытывать. Отчасти это потому, что до встречи с Иезекиилем я даже не подозревала о существовании половины этих эмоций. Он снял с меня так много слоев, обнажив мысли и уязвимые места, но он никогда не оставляет меня разбираться с ними в одиночку. Я была одна с тех пор, как погибла моя мать, но я никогда не чувствовала себя одинокой, когда была с ним.

Я бы хотела, чтобы он помог мне разобраться в этих чувствах.

Это счастье?

Это любовь?

Мне нужно будет подумать об этом.

— У меня есть ключ, — признаюсь я, и его глаза загораются, как будто он только что стал свидетелем чьего-то чуда.

— Не угрожай мне хорошим времяпрепровождением, Маленькая Сирена, — говорит он, растягивая губы в улыбке.

Я не совсем понимаю, что он имеет в виду.

Он, должно быть, чувствует мое замешательство, потому что смотрит на меня, его пальцы слегка касаются тыльной стороны моей ладони.

Мне нравится, когда он так делает.

Читает мои мысли, когда я не уверена или не знаю, что сказать. Мне становится еще легче разговаривать с ним, потому что он знает меня чуть ли не лучше, чем я сама себя знаю.

— Я имею в виду, что ты должна отпустить меня, детка. И я знаю, что говорил это снова и снова. Но я не могу так больше оставаться, — шепчет он, медленно проводя рукой по моим волосам.

— Я знаю. Это просто… Я боюсь, что они найдут тебя, и если найдут, то причинят тебе боль, Иезекииль…

— Они не причинят мне вреда, детка. Я обещаю. По крайней мере, физически. Есть только один способ, которым они могут причинить мне боль, — это если они причинят боль тебе. И эти гребаные придурки причинят боль тебе. Вот почему ты должна отпустить меня, Эрли. Я не позволю им снова прикоснуться к твоему телу ни единым гребаным кривым пальцем. Маленькая Сирена, — его голос становится тише. — Я не смогу защитить тебя, если буду заперт здесь, — он пристально смотрит мне в глаза. Его глаза сияют, как ясное утреннее небо, но я знаю, что под этой спокойной поверхностью они полны бурь.

Я знаю, что он говорит серьезно.

Я знаю, что он сделал бы все, чтобы защитить меня. Но до сих пор я не хотела рисковать. Он — все, что у меня есть. У меня никого нет. И если с ним что-то случится, я навсегда останусь одна.

Я должна сказать ему, что он значит для меня. Я должна сказать ему, что люблю его. Я не уверена, но я знаю, что умерла бы за него. Я бы позволила этим людям причинить мне боль, если бы это означало, что Иезекииль будет в безопасности. Если это означает любовь, то, думаю, я чувствую ее.

— Я знаю, что вела себя плохо. И я знаю, что Богу не понравится то, что я делала здесь, с тобой, но…

— Богу? — он сплевывает, слегка посмеиваясь, но от меня не ускользает отвращение, сквозящее в его тоне. — Твой Бог — нехороший парень, Маленькая Сирена. Ему абсолютно наплевать на нас с тобой. И на кого-нибудь ещё, кто сейчас голодает или борется за свою гребаную жизнь, — говорит он, качая головой.

Он зол?

Я его разозлила?

Я отвожу взгляд. Не потому, что боюсь. Мне просто нужно время, чтобы все обдумать.

— Меня всегда учили, что Бог всемогущ. Он видит все, все создал и является воплощением всего хорошего и добросердечного.

— Детка, если бы он был таким добрым, мог видеть ужасы этого мира и был всемогущим, ничего не делая, разве это не делало бы его фальшивкой? — его слова пронзают меня насквозь, и по спине пробегают ледяные мурашки. Как он мог сказать, что Бог ненастоящий?

Этого не может быть.

Неужели?

Эта мысль проносится у меня в голове, опровергая все, во что меня учили верить.

Что касается человека, который учил меня, я знаю, что мне лгали. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что существует так много лжи. Но, конечно, не о существовании Бога? Где моя мама, если она не на небесах? Мысль о том, что ее душа не находится в прекрасном, спокойном месте, вызывает у меня тошноту.

— Как все это может превращать Его в фальшивку? Я н-не понимаю.

— Если бы Он был добр и обладал силой изменить мир, каким мы его знаем, мир, который Он создал. Якобы. И Он даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь. Исцелить. Не дать мужчине или женщине причинить боль ребенку. Остановить их, чтобы они не лишили их невинности… это делает его либо фальшивкой, либо чертовски злым, — голос Иезекииля низкий и ровный.

Терпеливо перебирая пальцами мои длинные волосы, он дает мне возможность подумать и попытаться понять, что он говорит.

— Как мог Бог допустить, чтобы Его людям, которых он, по-видимому, любит, Его пастырям, посланникам или как там они себя еще называют, сходили с рук преступления, которые сам дьявол не допустил бы?

— Может быть, Бог и реален, но у него нет власти. Может быть, он потратил все это на то, чтобы построить мир, — тихо