Крушение и Разруха - Октавиа Найтли

сияет в лунном свете, когда он проводит пальцами по моим волосам и убирает прядь за ухо. Костяшки его пальцев царапают мою кожу, но он осторожен, чтобы не причинить мне боль своими цепями.

В его глазах таится доброта, которой, как я думала, никто не может обладать. Конечно, я видела всего несколько человек в своей жизни. И все же, когда он смотрит на меня сверху вниз, обнимает меня, мне кажется, что я знаю его целую вечность.

— Я бы знал, что такое настоящее счастье, — говорит он, наклоняя голову и касаясь носом моего уха, вдыхая мой запах. — Я собираюсь заменить их прикосновения своими собственными, — рычит он, прижимаясь своими бедрами к моим.

Его большое тело прижимается к моему, но я не боюсь.

Рядом с ним я чувствую себя в безопасности.

Он поднимает голову, и его глаза, как мне кажется, сужаются от беспокойства, когда он встречается со мной взглядом. Прежде чем он успевает сделать или сказать что-нибудь еще, я поднимаю руку и медленно провожу по его скулам, затем по волоскам, покрывающим подбородок. Его взгляд скользит по мне, читая мои мысли.

Он знает, что я не хочу говорить о них.

Что они со мной сделали.

— Я мог бы перечислить тысячу причин, по которым тебе следует держаться от меня подальше, Эрли, — говорит он, затаив дыхание, когда я приподнимаю бедра и прижимаюсь к его твердому телу.

— Я могла бы перечислить еще тысячу причин, почему я не собираюсь этого делать, — это все, что я успеваю сказать, прежде чем он прижимается губами к моим губам.

Мое сердце подпрыгивает в груди. Я не могу контролировать свое дыхание, когда он жадно раздвигает мои губы своим языком. Моя спина прижимается к неровной поверхности, но я не вздрагиваю.

Я наслаждаюсь этим.

Я хочу, чтобы он оставил на мне метку.

Я хочу сохранить память об этом священном моменте, прячась в тени рядом с ним.

По крайней мере, пока я жива.

Глава 17

Иезекииль

Мои пальцы впиваются в ее костлявые бедра. Мой стальной член напрягается в штанах от ее поддразниваний. Ее грудь вздымается, дыхание становится неуправляемым, когда я провожу рукой от ее бедра к груди, нащупывая сердце. Под ее сияющей кожей бьются дикие и неистовые ритмы, в такт с моими, когда я неистово целую ее. Моя рука скользит вниз, затем вверх, чтобы почувствовать ее тепло под раздражающим, сбившимся в кучу платьем, которое почти не скрывает от меня ее гибкое, миниатюрное тело. Я отстраняюсь, тяжело дыша, а затем хватаюсь за бесполезную ткань, молча прося у нее разрешения снять ее.

Она шевелится подо мной, и я отодвигаюсь еще дальше, предоставляя ей достаточно места, чтобы сесть. Она поднимает руки, и это грациозное движение пробуждает во мне что-то горячее и дикое. Я стягиваю ворсистую ткань через ее голову, а затем отбрасываю ее в сторону.

Эрли сияет передо мной, привлекая внимание и выделяясь на фоне теней. Каждая ее черточка притягивает мой взгляд, словно якорь в тишине этой пещеры. Ее длинные волосы, полностью высохшие, отливают цветом пролитой крови в тусклом лунном свете. Она откидывает их за свои стройные плечи, полностью обнажаясь передо мной.

Я пользуюсь моментом, чтобы встать, потянуться к пуговице на своих брюках и расстегнуть ее, а она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Ее рот слегка приоткрывается, когда она наблюдает за моими движениями, завороженная.

Меня никогда раньше не волновало, что я голый. Моя жизнь сделала меня бесчувственным задолго до того, как я узнал, что нагота может считаться священной. Но, стоя здесь перед самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел, даже несмотря на то, что я наполовину скрыт в темноте, я чувствую себя уязвленным.

Уязвимым.

Не так, чтобы мне хотелось прикрыться, но так, чтобы казалось, что я только что обнажил хрупкие части себя, те части, которые не можешь увидеть своими глазами. Эрли — единственная, у кого когда-либо была сила заставить меня чувствовать это.

Дикость и необузданность, но в то же время открытость и хрупкость.

Как дикое существо, которое подчиняется только одному хозяину.

Моя жизнь была подарена мне не для того, чтобы я просто потратил ее впустую, идя по пути дурака. Хотя именно так на это и посмотрел бы Титан.

Моя челюсть сжимается, и я скрежещу зубами при этой мысли.

Титана здесь нет.

Эрли здесь.

И она сидит передо мной, нежная и доверчивая, пригвоздив меня взглядом, который пробирает меня до костей.

Она заставляет меня поверить, что я достоин большего, чем просто любви. Она заставляет меня поверить, что я достоин жизни. Жизни, о которой я и не подозревал, что хочу и в которой нуждаюсь, пока не представил ее с ней. До того, как она спасла меня, я был горящей спичкой, жаждущей чего-нибудь, что можно было бы поджечь.

Разрушительной.

Темной.

И хотя я все еще слышу, как тьма, бурлящая в моей крови, зовет меня, умоляя выпустить ее на волю, я отказываюсь верить, что все это закончится пламенем. Что метафорический огонь, который мы с Эрли развели вместе, не сожжет нас заживо. Потому что впервые в моей забытой богом жизни моя измученная душа чувствует себя свободной.

Я сбрасываю штаны, каждое движение цепей эхом разносится по пещере, и я смотрю на свою прекрасную Сирену. Ее любопытные сине-зеленые глаза изучают меня, прежде чем она встает и подходит ближе. Молчаливый жест, говорящий мне, что она хочет этого.

Хочет меня.

Я тянусь к ней, обхватываю ладонями ее очаровательное лицо, заглядываю ей в глаза, прежде чем она бросается ко мне, ее губы находят мои в тени.

— Эрли, — шепчу я ее имя у ее губ.

Обещание, — решаю я, когда она берет на себя ответственность, командуя мной.

Я позволяю ей.

То, что нас объединяет, уникально.

Несравненно.

Значимо.

И я знаю, что она чувствует то же самое, что и я. Мы снова и снова отдавали себя монстрам, недостойным нашей невинности. Но это, это для нас самих. Никого другого. И если она обретет свою силу, утраченную в эти моменты со мной, кто я такой, чтобы отказывать ей?

Она лихорадочно целует меня. Ее язык проникает в мой рот. Ее отчаяние не вызывает сомнений, когда она проводит своими тонкими пальцами по моим волосам, затем вниз по шее, по широким плечам и снова обхватывает мою шею. Эрли прижимается ко мне крепче, ее губы не отрываются от моих, когда она заявляет на меня свои