Попутчик по несчастью - Виктория Рогозина

Его будто прижало к сиденью. Он молчал. Пару секунд. Пять. Десять. Только фары прорезали тьму, а мотор тянул машину вперёд, как будто не замечая, что в салоне сворачивается чья-то вера в кого-то.

Наконец Демид тихо, почти буднично сказал:

— Да. Ты права. Во всём. Стало легче?

Саша резко отвела взгляд, будто не желая, чтобы он видел, как блеснули её глаза.

— Да пошёл ты, — бросила она глухо и отвернулась к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло.

Демид сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Вздохнул — тяжело, устало, так, будто выдохом пытался стравить чувство, для которого в его жизни давно не было места.

Машина неслась по ночной дороге, а тишина между ними становилась всё толще, плотнее, тяжелее. Демид резко повёл плечом, будто сбрасывая с себя невидимое давление, и раздражённо бросил:

— Если я тебе настолько противен, зачем ты вообще согласилась сниматься в этом проекте?

Саша обернулась к нему так стремительно, что её волосы слегка взметнулись. В её взгляде полыхало раздражение — не вспышка, а накопившийся огонь, тот, который держали внутри слишком долго.

— Почему? — переспросила она, почти усмехнувшись, но горько. — Потому что я оплачиваю учёбу. Потому что ты, Демид, поставил меня в положение, когда я рисковала потерять работу, — её голос дрогнул, но не слабостью, а злостью. — А раз за шоу доплачивают, то я смогу закончить курс, уволиться и забыть об «Идоле» как о страшном сне.

Она подалась вперёд, будто бросая ему вызов.

— Потому что мне надоело терпеть капризы музыкантов, их непомерное эго и их уверенность, что весь мир вращается вокруг них.

Демид едва заметно качнулся назад — не физически, но внутренне. Словно она ударила не по лицу, а по чему-то куда более уязвимому, о чём он никогда не задумывался. Он всегда воспринимал шоу как игру, забаву, вызов… Но не как чью-то необходимость. Не как чью-то попытку удержаться на плаву. И впервые ему стало по-настоящему стыдно.

Слова застряли в горле. Простое «прости» звучало бы жалко, каким-то мелким, неподходящим к тому, что творилось между ними. Он так и не сказал ничего.

Машина мягко притормозила у входа в круглосуточный магазин. Свет ламп ударил в салон, резкий и белый — будто высветил между ними пустоту, которую уже не заклеить красивыми фразами.

Саша первой распахнула дверь, выскочила наружу почти стремительно — ей нужно было пространство, воздух, расстояние. Ещё миг — и она скрылась за стеклянными дверями магазина. Демид остался сидеть за рулём, смотря ей вслед. Тяжёлое чувство опускалось в грудь, как камень, — что-то новое, неприятное, слишком честное.

И впервые он не знал, как это исправить.

Глава 39

Александра методично, почти механически, укладывала продукты в тележку — пачки макарон, рис, гречку, несколько банок тушёнки, сахар, чай, масло. Она действовала так, будто выполняла расписанную по пунктам операцию, и ни на секунду не позволяла себе подумать о Демиде. Щёки её всё ещё горели гневом, руки двигались резче обычного, и даже звук шуршания пакетов казался раздражённым.

Демид шёл чуть позади, наблюдая, как она перемещается между рядами — вся собранная, колючая, будто еж, ощетинившийся от любого прикосновения. Он не привык к тому, что его игнорируют. И уж точно не привык к тому, что его слова ранят кого-то по-настоящему.

Девушка нагнулась за мешком крупы, поставила его в тележку, и в этот момент Демид сделал шаг вперёд, будто переступая невидимую грань.

— Саша… — начал он, но она тут же отвернулась, почти демонстративно.

Этой секунды хватило. Он перехватил её за талию — аккуратно, но решительно, не позволяя ей снова отойти. Она резко обернулась, возмущённо вскинув брови, но Демид уже развернул её к себе лицом, приблизился так быстро, что она лишь успела вдохнуть. И поцеловал.

Не осторожно, не извиняясь — а так, будто хотел разорвать эту ледяную стену между ними силой. Глубоко, резко, настойчиво, словно пытаясь сказать то, что словами у него не выходило.

Саша дернулась, попыталась упереться ему в плечи, ладони несколько раз больно ударили его, но он только крепче удержал её, не позволяя отстраниться. И вдруг сопротивление исчезло.

Будто что-то внутри сорвалось с цепи — вся боль, злость, разочарование вылились в такой же яростный, но уже совсем другой порыв. Страсть накрыла её, внезапная, горячая, обжигающая.

Она схватила Демида за ворот куртки, притянула ближе и ответила — с той же силой, с отчаянным желанием, будто боялась, что если отпустит, то потеряет навсегда.

Поцелуй стал взаимным — ярким, резким, почти хищным, таким, что мир вокруг, ряды с крупами, тележка, даже их собственные обиды — на мгновение исчезли.

Демид целовал её так, будто растворялся в этом мгновении, будто каждая секунда, пока её губы были под его, значила больше, чем что-либо ещё. Губы Саши оказались мягкими, тёплыми, сладкими — сладкими так, что он почувствовал, как внутри всё сжимается, будто она пленила его одним единственным движением.

Она отвечала — сначала робко, будто проверяя себя, потом всё смелее, горячее, впуская его, цепляясь за него, притягивая ближе. И Демид в этот момент вдруг понял, что теряет почву под ногами. Эта девушка, такая неприступная, правильная, аккуратная… — она сейчас таяла в его руках, и именно это сбивало ему дыхание.

Она затуманивала его разум. Сбивала все мысли. Рушила все его уверенные слова о том, что «ничего не получится». Он хотел её — хотел отчаянно, жадно, неправильно. И не понимал — это сейчас? Или он с самого начала был обречён хотеть её? Саша внезапно прижалась ближе, её пальцы осторожно поднялись к его затылку, скользнули в волосы — и это прикосновение было настолько интимным, что у него почти подогнулись колени. Она вплела пальцы в его волосы и потянула чуть на себя, будто не желая отпускать.

Демид низко, хрипло, почти хищно рыкнул — звук сорвался сам, неожиданно даже для него. Потому что это было слишком приятно. Слишком правильно. Слишком опасно. Он крепче сжал её талию, притянул, ощущая её дыхание, её тепло, её податливость в его руках.

И внутри него вдруг промелькнула мысль, колючая, тревожная. А точно ли он поступает правильно? Точно ли не разрушит её? И… что, чёрт возьми, она делает с ним, что он готов забыть всё, лишь бы её не отпускать? И в то же время — он не смог оторваться. Не смог дышать без неё. Не смог отступить.

Он сам не понимал, что творится внутри. Чувства накатывали слоями — острыми,