Няня для босса, или Папа строгого режима - Алекс Скай

Я улыбнулась.

Вот же вредный ученик.

“Спасибо разрешено. Приказы — нет”.

“Спасибо, Вера”.

На следующий вечер я пришла в кафе на десять минут раньше и всё равно обнаружила, что Роман уже там.

Конечно.

Он сидел у окна, без ноутбука, без папки, без телефона в руке. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он, кажется, почти не притрагивался. На нём был тёмный джемпер под пальто, и выглядел он непривычно неофициально. Не домашне, как в воскресенье, но и не как человек, пришедший подписывать чужую судьбу.

Я сняла шарф и села напротив.

— Вы раньше.

— Да.

— Это попытка контролировать пространство?

— Скорее попытка не опоздать к разговору, который сам попросил.

— Хороший ответ.

— Я готовился.

— Плохо скрываете.

Он почти улыбнулся.

Официантка подошла, я заказала чай и пирог, потому что нейтральная территория без пирога казалась мне недостаточно защищённой.

Роман дождался, пока мы останемся одни.

— Я не буду просить вас вернуться на работу, — сказал он.

— Вы уже это писали.

— Хочу сказать вслух.

— Говорите.

Он положил руки на стол. Не скрестил, не спрятал, не занял пространство. Просто положил. Очень старательный мужчина. Почти трогательно, если забыть, сколько власти в этих руках обычно держалось без усилий.

— Когда вы ушли, я сначала хотел всё исправить быстро. Отменить документ. Поставить запреты. Наказать ответственных. Убедиться, что больше никто не подойдёт к вам с такими формулировками. И, если честно, часть меня считала, что после этого я получу право просить вас вернуться.

— Честно.

— Неприятно честно.

— Продолжайте.

— Потом Марк сказал про нормальный разговор. Ася сказала, что извиняться надо не как совет директоров. Инга Павловна сказала, что в доме снова стало тихо, но теперь эта тишина уже не похожа на порядок.

Я подняла брови.

— Инга Павловна сказала?

— Да.

— Я недооценила масштаб перемен.

— Мы все.

Он посмотрел в окно, где отражались лампы кафе и вечерняя улица.

— Я понял, что пытался исправить последствия, а не причину. Причина не в Лидии. Не в совете. Не в журналистах. Они сделали то, что умеют: увидели полезную картинку и захотели её закрепить. Причина в том, что я слишком долго жил так, будто всё важное можно удержать, если правильно назвать, оформить, распланировать и защитить.

— А нельзя?

— Нет.

Он сказал это без паузы.

И мне показалось, что за последние дни это “нет” стоило ему больше, чем все его прежние запреты.

— Дети — не проект, — сказал он. — Дом — не компания. Доверие — не договор. И вы не человек, которого можно вписать в мою жизнь потому, что без вас стало пусто.

Я молчала.

Не потому, что мне нечего было сказать.

Потому что слишком многое хотелось сказать сразу, а это редко заканчивалось хорошо.

Принесли чай и пирог. Официантка поставила тарелку между нами, улыбнулась и ушла. Я взяла вилку, просто чтобы не сидеть неподвижно.

— Красиво говорите, — сказала я наконец.

— Это плохо?

— Это опасно. Красивые слова иногда делают вид, что уже всё исправили.

— Не исправили.

— Хорошо, что понимаете.

— Я приехал не за прощением.

— Тогда за чем?

Он посмотрел на меня.

Не как босс. Не как отец, который вынужден быть сильным. Не как мужчина, раздражённый чужим интересом к женщине, которую сам ещё не имеет права назвать своей.

Как человек, которому пришлось научиться просить, потому что требовать стало невозможно.

— За шансом исправлять не рядом с вами вместо вас, а перед вами честно, — сказал он. — Шансом показать, что я могу быть отцом без вашей подсказки. Мужчиной без контроля. И человеком, который хочет, чтобы вы были рядом не потому, что нужны, а потому что сами выбрали.

Я опустила взгляд на пирог.

Пирог выглядел совершенно беззащитно. Ему, бедному, явно не полагалось присутствовать при таких разговорах.

— Роман…

— Да.

— Я не знаю, могу ли доверять вам сейчас.

Он кивнул.

— Понимаю.

— Не только из-за документа. Из-за того, как быстро всё настоящее вокруг нас стало полезным для кого-то. Из-за того, что я сама не заметила, как начала жить вашим домом. Вашими детьми. Вашими переменами. Вашими маленькими победами. Я не хочу проснуться однажды и понять, что стала удобной частью чужого взросления.

— Не станете.

Я подняла глаза.

— Не обещайте за меня.

— Простите. Вы правы.

Он остановился сам.

Приятно и раздражающе.

— Я могу обещать только за себя, — сказал он. — Я больше не позволю никому решать, какую роль вы должны играть рядом с нами. Включая себя.

— Звучит правильно.

— Но мало.

— Да.

Он принял и это.

Без сжатой челюсти. Без попытки убедить. Без привычного мужского желания немедленно выиграть разговор.

— Тогда скажите, что будет достаточно.

Я покачала головой.

— Вот в этом ваша главная проблема. Вы хотите получить условия, выполнить их и закрыть задачу. А доверие не закрывается галочкой. Я не могу дать вам список: три семейных ужина, два честных разговора, один отказ совету — и Вера снова верит.

— Я знаю.

— Нет. Вы учитесь это знать. И я не собираюсь становиться вашим учебником.

Он медленно кивнул.

— Справедливо.

Я отломила вилкой кусочек пирога, но не съела.

— Мне нужно время.

— Я дам.

— Не “дам”. Не вы распоряжаетесь временем.

Он на секунду закрыл глаза, потом посмотрел на меня почти с самоиронией.

— Видите? Проверка идёт.

— И вы почти провалились.

— Почти?

— Я сегодня добрая.

— Спасибо.

— Не привыкайте.

Он улыбнулся. Очень коротко. Но в этой улыбке уже не было победы. Только благодарность за то, что разговор всё ещё продолжается.

— Мне нужно время, — повторила я мягче. — И пространство. Я буду вести проект в “Чердаке”.

— Я рад.

Я прищурилась.

— Правда?

— Да.

— Даже с Кириллом?

— Это сложная часть радости.

Я не выдержала и засмеялась.

— Честно.

— Я обещал не заворачивать ревность в репутацию.

— Прогресс.

— Мне неприятно, что он видит вас. Вашу силу, ваш ум, то, как вы говорите с детьми. Мне неприятно, что он может предложить вам пространство, где вам легче дышать, чем было у меня дома последние дни. Но это не делает его плохим, вас — обязанной отказаться, а меня — вправе вмешиваться.