Лотос и роза - Марья Зеленая

Позади послышался глухой звук удара.

Лян обернулся.

Девушка, похожая на Мэйхуа, пыталась подняться с земли. Ее ноги не были перевязаны — видимо, она из бедной семьи. Но под одеждой — одни кости. Голод, страх — высосали последние силы.

— Не могу... — пробормотала она. — Не могу больше...

Лян шагнул к ней, опустился на колено.

— Можешь, — сказал он. — Осталось немного.

Она подняла на него глаза — мокрые от слез.

— Они убили моего отца. Саблей... Мать кинулась между мной и солдатом... Ее ударили по голове... Она упала и больше не двигалась... Последнее, что я видела, когда меня тащили к повозке... пламя. Наш дом горел. И два тела у порога...

Голос сорвался в рыдание.

— Значит, ты должна выжить, — сказал Лян. — За них. Это единственный долг, который ты можешь им отдать. Жить, несмотря ни на что.

Она долго смотрела на него. Медленно кивнула.

— Жить, — повторила она. — Да. Жить.

Лян протянул ей руку. Она взяла ее — пальцы холодные, тонкие. Он помог ей подняться на ноги.

— Держись за меня.

Она обхватила его руку обеими руками, прижалась. Они двинулись дальше.

В разрывах тумана показалась река. Лодочники подвели сампаны к самому берегу.

— Быстрее, — позвал один. — В лодки.

Началась погрузка. Женщин рассаживали осторожно, стараясь не перегрузить хрупкие суда.

Девушка, похожая на Мэйхуа, все еще держалась за руку Ляна. Стояла рядом, не отпуская.

— Садись сюда, — Лян указал на свободное место.

Девушка посмотрела на него.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Лян замешкался. Называть настоящее имя опасно. Но что-то в ее глазах заставило сказать правду:

— Лян Юньфэй.

— Лян Юньфэй, — медленно повторила она. — Я — Чэнь Сян. Я никогда не забуду, что ты сделал для нас.

Она опустилась на колени. Склонилась, касаясь лбом земли — коутоу, знак глубочайшего почтения.

— Встань, — Лян протянул руку. — Не нужно этого. Просто живи. Это все, что я прошу.

Чэнь Сян подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами. Сжала его руку, встала с колен. Залезла в лодку, устроилась рядом с беременной женщиной.

Гребцы взялись за весла. Сампаны отчалили от берега и медленно поплыли вверх по реке. Туман окутывал их, делал призрачными. Несколько взмахов весел — и они стали тенями. Еще несколько — растворились совсем.

Лян стоял на берегу. Ветер с реки был холодным, пронизывающим, добирался до костей.

Он взял в руки саше. Держал на ладони, разглядывая в утреннем свете. Голубой мешочек, неровная детская вышивка. Облако и веточка сливы.

Я сдержал клятву, сестра.

Впервые за десять лет — с того дня, как Мэйхуа умерла у него на руках в грязном опиумном притоне, — Лян почувствовал что-то похожее на покой.

Пора возвращаться.

Рука скользнула в рукав, нащупала записку для Кэрроу. Пусть капитан и мандарин грызутся между собой, пока женщины доберутся до безопасного места.

Лян двинулся в темноту. Позади осталась река, несущая двадцать семь спасенных жизней к свободе.

Впереди — город, полный врагов. Шпионская игра. Маски и ложь.

И где-то там, в английском доме на Бунде, женщина, которая тоже рисковала жизнью ради этих двадцати семи.

Глава 18. Расплата

Глава 18. Расплата

Виктория сидела у окна с вышиванием — розы на белом полотне, которые она не могла закончить уже вторую неделю. Прошло больше суток с тех пор, как она оставила Ляну записку.

Никаких вестей.

Сумел ли он добраться до склада? Свободны ли женщины? Жив ли он сам?

Часы на каминной полке пробили четыре раза. Солнце заливало гостиную золотистым светом, от которого хотелось зажмуриться — слишком ярким был этот свет, слишком мирным для того, что творилось внутри.

С улицы донеслись шаги носильщиков. Виктория замерла, прислушиваясь.

Не он. Пожалуйста, пусть это будет не он!

Паланкин остановился перед домом.

Виктория повернулась к окну. Увы, это был Ричард. Выбравшись из паланкина, он направился к двери.

Почему так рано? Он никогда не возвращался раньше семи.

Дверь открылась.

Ричард стоял в проеме и смотрел на Викторию. Не двигаясь, не говоря ни слова. И в этом молчании, в этом взгляде было что-то такое, от чего встали дыбом мелкие волоски.

Его мундир был безупречен — ни складки, ни пятнышка, пуговицы блестят. Но лицо… Мертвенно бледное, похожее на восковую маску.

И глаза. Пустые, как окна покинутого дома. Смотрели на нее, но как будто не видели — или видели что-то другое, страшное.

Виктория попыталась встать. Ноги не слушались. Попыталась что-то сказать — горло сжалось, воздуха не хватило даже на вдох. Только сидела и смотрела на этого человека в идеальном мундире с мертвым лицом, и интуиция кричала:опасность, опасность, опасность!

Ричард вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Повернул ключ в замке, положил в карман. Все еще не сказав ни слова.

Виктория услышала собственный голос — срывающийся, дрожащий:

— Ты сегодня рано... Что-то случилось?

Он не ответил. Подошел к серванту. Положил фуражку на полку. Рядом — перчатки. Выровнял их, чтобы лежали параллельно краю.

Взял графин виски. Наполнил стакан.

Повернулся к Виктории, оперся спиной о сервант. Смотрел на нее поверх стакана, и его лицо было все таким же бледным, а глаза — все таким же пустыми.

— Добрый вечер, дорогая, — наконец сказал он.

Сделал глоток виски и добавил:

— На службе произошли... осложнения.

— Осложнения? — пролепетала Виктория.

Ричард медленно кивнул.

— Сядь поудобнее, дорогая. — Он покрутил стакан в руке, разглядывая напиток. — Нам нужно поговорить.

— Но я и так сижу...

— Тогда сиди. — Улыбка тронула его губы, но не дошла до глаз. — И слушай. Очень внимательно.

Он сделал еще глоток. Виктория не смела пошевелиться. Слышала, как стучит ее сердце — отчаянно, часто.

Наконец Ричард заговорил. Тем же ровным, бесцветным тоном:

— Сегодня утром, когда я прибыл на службу, мне кое-что сообщили. Прошлой ночью произошел инцидент.

Виктория ждала, не в силах вымолвить ни слова.

— Склад в Цаоду. — Ричард сделал глоток. — Ты, конечно, не знаешь, где это. Деревня в десяти милях к северу отсюда. Там хранился... товар. Ценный товар.

— Товар? — заморгала Виктория. — Какой... Я не понимаю...

— Конечно, не понимаешь. — Та же безжизненная улыбка. — Мужские дела тебя не касаются. Но позволь мне объяснить.

Он сел в кресло