Лотос и роза - Марья Зеленая

— Какое удивительное совпадение.

Виктория открыла рот, пытаясь что-то сказать, найти хоть какое-то объяснение...

Челюсти Ричарда сжались. Ноздри раздулись.

— ТЫ, СУКА!

Он швырнул стакан в стену. Тот разлетелся, осколки посыпались дождем.

Ричард схватил Викторию за руку. Она попыталась вырваться, но пальцы впились в запястье, как железные тиски. Он потащил ее по коридору, к лестнице, вверх по ступеням. Она цеплялась за перила, но он был слишком силен.

В спальне он швырнул ее на кровать. Запер дверь, сунул ключ в карман.

Повернулся к ней.

Виктория попыталась подняться. Не успела. Кулак врезался ей в лицо.

Она рухнула на пол. Мир поплыл перед глазами, потемнел по краям. Солоноватый привкус крови во рту.

Раньше он никогда не бил ее по лицу! Следы нельзя спрятать. Но теперь…

«Он убьет меня! Убьет! Прямо сейчас!»

Ричард наклонился, схватил ее за лиф платья, рванул. Ткань затрещала, пуговицы рассыпались по полу. Он дернул еще раз — платье разошлось по швам.

Виктория попыталась прикрыться руками, но он грубо отшвырнул их и дернул корсет. Шнуровка лопнула, ослабший корсет остался болтаться на теле.

Разорвав на ней сорочку, Ричард развернул хлыст.

Виктория попыталась отползти. Поздно. Свист — спина полыхнула огнем. Второй удар — по плечу, полоса жгучей боли. Третий — по ребрам.

— Шлюха! Предательница! Тварь!

Хлыст свистел в воздухе. Боль взрывалась, накатывала волнами. Виктория умоляла, кричала. Ричард не слушал. Удары сыпались быстрее, яростнее. Он вошел в раж.

Потом хлыст упал на пол.

Пинок сапогом в живот выбил воздух из легких. Еще пинок — в ребра, в грудь.

Ричард замахнулся снова — и в этот момент постучали в дверь. Настойчиво, громко.

— Масса! Вам письмо! Очень срочный! — послышался голос дворецкого.

Удары прекратились. Виктория лежала, не двигаясь. Больно было даже дышать.

Шаги к двери. Скрип петель. Шелест бумаги. Потом — яростно, глухо:

— Чертова обезьяна!

Ричард повернулся к ней:

— Мы еще не договорили, дорогая. Я вернусь. И ты расскажешь мне все.

Он вышел за дверь. Повернул ключ. Шаги удалялись по коридору, по лестнице, становились все тише, пока не исчезли совсем.

Виктория лежала на полу. Каждое движение, даже попытка вдохнуть — отзывалось болью. Спина горела. Руки, которыми она защищалась, были в жгучих росчерках от хлыста.

Платье валялось на полу — мятое, разорванное. Наготу прикрывали лишь окровавленные обрывки белья.

Виктория повернулась на бок. Боль накрыла волной, перед глазами все поплыло. Но она продолжала двигаться — дюйм за дюймом, пока не оказалась на четвереньках.

Встала на колени.

На ноги.

Колени подогнулись, но она удержалась за спинку кровати. Накинула пеньюар и кинулась к двери.

Дернула ручку — заперто. Заколотила кулаками, закричала — в ответ тишина. Даже если слуги и слышат — кто осмелится пойти против воли господина?

Виктория развернулась и бросилась к окну. Распахнула створки — вечерний воздух хлынул внутрь. Спрыгнуть? Сломать ноги, а то и хуже. Упасть — и остаться лежать там, беспомощной, пока он не найдет.

Она стояла, вцепившись в подоконник, глядя вниз. Сердце бешено колотилось.

Куда бежать? В полицию? Они вернут ее Ричарду. К консулу? То же самое. Жена, сбежавшая от мужа — это скандал.

На корабль? Ни денег, ни документов, ни сил дойти до порта.

В китайский квартал? Одинокую белую женщину либо изнасилуют и убьют, либо выдадут за вознаграждение.

Бежать некуда. Она в ловушке.

Виктория вернулась к кровати. Села на край, натянула одеяло на плечи. Обхватила себя руками, и начала раскачиваться взад-вперед, как ребенок, утешающий себя в темноте.

Зубы стучали — ее всю трясло. Слезы текли по лицу, жгли разбитую губу.

«Он убьет меня. Вернется и убьет».

Но вдруг, словно из тумана, всплыло воспоминание: «Зажгите свечу в окне, и я приду ».

Виктория замерла.

Юньфэй. Единственный человек в этом городе, которому она могла доверять.

Что-то теплое мелькнуло в груди — но тут же погасло. Лян достиг своей цели. Женщины спасены. Зачем ему помогать ей теперь?

Но другого выхода не было.

Она медленно встала — каждое движение причиняло боль. Взяла свечу с прикроватного столика, поставила на подоконник. Дрожащими руками чиркнула спичкой. Огонек загорелся, как крик о помощи, брошенный в пустоту.

Виктория стояла у окна и смотрела на огонек. Шептала, почти беззвучно, обращаясь к вечернему небу:

— Приди! Пожалуйста, приди!

Он не придет. Зачем ему это? Ты обречена.

Она отошла от окна и без сил опустилась на край кровати. Обхватила себя руками, пытаясь согреться, хотя холод был не снаружи, а внутри.

За окном сгущались сумерки. Показались первые звезды.

Свеча горела на подоконнике.

И Виктория ждала.

Глава 19. Свеча в окне

Глава 19. Свеча в окне

Лян шел по вечернему Шанхаю. Грубая накидка скрадывала фигуру, широкая соломенная шляпа прикрывала лицо. Еще один безымянный китаец, бредущий по своим делам.

Вечер был теплым. Ветерок с реки приносил запах тины и рыбы. Вокруг гудела толпа: кули тащили тележки, торговцы закрывали лавки, над входами в винные дома зажигались красные фонари.

Операция закончилась несколько часов назад. Двадцать семь женщин спасены, переправлены на джонках вверх по Янзцы. Отчет передан Чжаню Вэньбо. Миссия выполнена.

Лян должен был вернуться домой. Поесть, отдохнуть после бессонной ночи. Вместо этого он шел в сторону европейского квартала.

«Просто проверить обстановку», — говорил он себе, пересекая мост через канал. Британцы наверняка будут искать предателя. Нужно узнать — не подозревают ли его самого.

Но под этими разумными оправданиями лежало другое — то, что он не хотел признавать. Образ, который не давал покоя. Ее голос: «Мы спасем их. Обещаю вам. Ради Мэйхуа».

Она знала, на что шла. Если муж узнает о предательстве, ей конец. И все равно сделала это.

Воспоминание пришло внезапное, острое.

Слезы на ее лице, когда он рассказывал о Мэйхуа. Она плакала по чужой девушке, которую никогда не знала.

Его имя, «Юньфэй» с ее губ, трепетное, как мелодия бамбуковой флейты.

Лян качнул головой, прогоняя мысли. Опасно. Думать о ней опасно.

Ее муж — один из тех, кто утопил Китай в опиуме и крови. Один из тех, из-за кого умерла Мэйхуа.

Но она... она другая.

Ноги продолжали нести его к дому на Бунде, и он больше не притворялся, что не знает, куда идет.

Светло-желтый фасад дома Кэрроу казался приветливым в вечернем полумраке. Окна первого этажа излучали мягкий свет. Ухоженный палисадник, блестящая табличка с именем на двери.

Лакированная шкатулка.