Серый кардинал империи: Путь в чины - Dimash Suleimen

— Я не шучу, — отрезал молодой и заносчивый городичный. Он был в том возрасте и чине, когда уступка кажется слабостью. Он решил довести дело до конца, даже не глядя на заслуги своего старшего коллеги.

Городничий родного уезда от возмущения даже заерзал в кресле: — Это же чистейший произвол…

— Полноте, коллега, — сухо бросил молодой. — Ежели Морозов сейчас же падет ниц и попросит у меня прощения за свою дерзость, я, быть может, и закрою глаза на формальности.

— Да это же вымогательство! — взорвался начальник, хлопнув по столу. — Олег Владимирович, немедленно велите отпустить парня, иначе я дойду до самого губернатора! Наш уезд — не ваша частная лавочка!

— Губернатор нынче в отъезде, в столицу изволили отбыть, — холодно парировал молодой. — Раньше чем через неделю не вернутся. А за неделю в казематах со Степаном Яковлевым всякое может статься…

Городничий уезда аж позеленел от злости, но крыть ему было нечем.

В этот миг, когда воздух в каюте, казалось, готов был заискриться, Алексей Морозов сделал шаг вперед. Сначала он поклонился своему покровителю из родного уезда: — Благодарю вас за заступничество, ваше высокоблагородие, я этого не забуду. Но ежели Олег Владимирович не желает признавать очевидного, я заставлю его признать это делом.

Он выглядел как вулкан, готовый к извержению, но голос его звучал пугающе спокойно. Алексей повернулся к городничему Заречного и твердо произнес: — Назначайте третье испытание, ваше высокоблагородие. Я готов.

Он помнил наставления отца о том, что порой нужно смиряться, но сейчас в его душе гремело иное: «С меня хватит. Терпеть более невозможно».

— Гляди-ка, каков сокол! — Олег Владимирович был задет такой прямотой. Он и представить не мог, что какой-то недоучившийся студент посмеет так с ним разговаривать. — Видно, гордыни в тебе не меньше, чем в столичном пиите!

Городничий из родного уезда, видя, что дело принимает оборот честного поединка, вдруг почувствовал себя в своей тарелке. Он расправил усы и провозгласил: — Ну, быть по сему! Раз молодежь желает мериться силами, пусть решают всё меж собой. А я, старый грешник, побуду судьей. И чур — без плутовства!

«Сам ты старый плут!» — едва не вскричал про себя Олег Владимирович. Намек на его недавнее нежелание отдавать Степана уязвил его до глубины души. К тому же, слова про «молодежь» поставили его, важного чиновника в расцвете лет, на одну доску с этим безусым студентиком Морозовым. Но спорить со старшим коллегой было не по чину, и Олег лишь коротко бросил вглубь каюты: — Подать сюда!

Занавес в каюте откинулся, и чиновник Каменский вынес серебряный поднос. На нем стоял стеклянный флакон — такой же прозрачный и изящный, в каких столичные аптекари держат духи. Внутри него, точно в ловушке, замер медный пятак.

Олег Владимирович взял флакон и слегка встряхнул его — монета закачалась, подвешенная на тонкой нити. Алексей Морозов присмотрелся: нить была привязана одним концом к пятаку, а другим — закреплена прямо под гербовой печатью, которой была намертво запечатана пробка.

— Ну-с, господин Морозов, — с ядовитой улыбкой начал молодой городичный. — Я видел, как вы золотите посуду и валите дубы. Красиво, не спорю. Но ежели вы и впрямь такой умелец, как о вас поют, то вот вам задача: сделайте так, чтобы нить оборвалась, но при этом флакон остался цел, а печати — не тронуты.

— И всего-то? — Алексей позволил себе легкую, едва заметную усмешку. — Я готов исполнить вашу волю, ваше высокоблагородие. Причем обещаю: за всё время я даже пальцем не коснусь этого сосуда.

— Быть не может! — воскликнул Олег. — Разве что вы, подобно тем столичным шарлатанам, владеете тайным знанием или магнетизмом!

В те времена в Петербурге и Москве при дворе были в большой моде разные «чудодеи» и мистики, и Олег Владимирович, будучи человеком образованным, втайне побаивался их «штучек».

— Я лишь скромный студент, ваше высокоблагородие, — покачал головой Алексей. — И верю лишь в законы естества, а не в духов. Но способ у меня есть.

— Коль обманешь — Степан останется под замком! — отрезал городничий. — А коли нить падет? — прищурился Алексей. — Тогда не только верзилу отпущу, но и самолично выставлю вам с почтенным коллегой по штофу лучшей заграничной наливки! — молодой городичный с силой ударил ладонью по столу.

— По рукам!

Алексей обвел взглядом каюту, ища необходимое. Городничий из родного уезда, видя, как парень замялся, участливо спросил: — Алёшенька, может, подсобить чем? Нужно ли что из инструмента?

Взор Алексея упал на угол каюты, где в точно таком же широком стеклянном кувшине стояли свежие цветы. — Позвольте мне взять вон тот кувшин, — вежливо попросил он.

Молодой городичный махнул рукой, и Каменский быстро освободил сосуд от букета. Алексей осмотрел «пузатое» дно кувшина, и по его губам скользнула довольная улыбка. — И еще одна просьба к господину Каменскому: велите принести ковш простой колодезной воды.

Вскоре вода была доставлена. Алексей тщательно ополоснул кувшин, наполнил его до самых краев и, обернувшись к замершим в ожидании чиновникам, произнес: — Прошу ваших высокоблагородий выйти на палубу. Там солнце ярче, да и свидетелей будет поболе.

Глава 50

Луч

В самый полдень июньское солнце палило нещадно, точно раскаленная печь. Оба городничих, едва выйдя на палубу, тут же взмокли от пота и были вынуждены отступить под сень навеса. Глядя на то, как вокруг собирается всё больше лодок, молодой городничий недовольно проворчал: — Что же этот Морозов в каюте не остался? К чему было выходить на такой припек, неужто только ради того, чтобы на него глазели? Троицкий городничий с лукавой усмешкой ответил: — Сдается мне, любезный коллега, что вы попросту трусите?

— Я? Трушу? — молодой выпятил нижнюю губу. — Я лишь боюсь, как бы вы в итоге не осрамились.

Но, несмотря на браваду, вид спокойного и уверенного Алексея заставлял его сердце екать от нехорошего предчувствия.

Лодка Екатерины как раз подошла к левому борту судна городничих. Барышня сидела за зеленой занавеской окна, неотрывно глядя на палубу, и мысли её были далеко: «Этому юноше на вид не более четырнадцати… Он года на три младше меня, но откуда в нем столько острого ума?» Пока она размышляла, штора на судейском судне откинулась, и её взору предстал Алексей в легком светло-голубом сюртуке.

Кожа его была бела, фигура худощава, а под густыми бровями сияли большие, черные, полные жизни глаза. Даже сквозь преграду занавесок Екатерина чувствовала ту особую искру в его