Тайны Туман - Рина Кент

Я рад, что не оставил Туман в «Le Salon». Если Аид внес ее в свой черный список, то ей конец. Он будет использовать против нее девушек, которых она так любит, и сровняет ее с землей.

Ее падение должно радовать меня, но все, о чем я думаю, это то, что я могу держать ее на поводке рядом с собой.

Хотя при других обстоятельствах, мы вернулись бы во времена, когда были только мы двое.

Раньше она была моим раем. Теперь она - болезнь, от которой, черт возьми, нет лекарства.

Я выбрасываю окурок, раздавливаю его ботинком и направляюсь внутрь.

Как будто Ворон нарочно выбрал этот уютный, чертов дом. От антикварной деревянной структуры до традиционных ковров и сверкающего внизу моря, все это выбрали бы мы с Туман, когда я еще был, чертовым идиотом.

Мое настроение портится, когда я врываюсь в маленькую спальню, где она отлеживается после своей ужасной ломки.

После того, как я покормил ее супом, понятия не имею, какой он на вкус, этим утром, она тут же снова уснула. С тех пор, как я лизал ее два дня назад, она почти не открывает глаза. Похоже на те дни, когда она была слишком измотана, чтобы двигаться. Она спит, разметав свои огненные волосы по подушке. С распущенными волосами она выглядит такой юной и уязвимой. Наверное, поэтому она всегда собирает их на затылке. Ее рот приоткрыт в маленькое «О», которое умоляет, мой член войти туда.

Она лежит звездой, прикрытая лишь тонкой простыней. Крошечные пики сосков выделяются под тканью. Мой член твердеет в джинсах от мысли, что под ней она совершенно голая.

Я, черт возьми, ненавижу ее за то, что она так на меня влияет. Словно я попал под проклятие Туман и никогда не найду выхода.

Ее конечности время от времени подергиваются.

Это нормально для ломки, через которую она проходит. Что бы я ни делал, в ломке нет ничего комфортного. Это просто чертовски больно.

Сначала она требовала свою дозу при каждой возможности, но через несколько дней, должно быть, поняла, что не получит ее, и заставила себя включить режим борьбы. По ночам у нее случаются судороги, но она прикусывает губы, чтобы задушить крик, пока не пойдет кровь.

Ее сила наполняет меня необъяснимой гордостью.

Она всегда была крепким орешком, борясь со всем, что ей подбрасывала судьба.

Я нависаю над ней и развязываю путы на запястьях. Мои пальцы массируют покрасневшую кожу поверх яростных следов старых шрамов.

Пламя говорил, что Туман и Призрак раньше приковывали себя во время детокса, потому что теряли память. Они предпочитали наручники риску совершить то, о чем потом пожалеют.

Во время моего употребления «Омеги» я был геперсосредоточен и устранял цели, словно они были муравьями. Возможно, моя ломка, это причина, по которой моя рука сейчас чертовски бесполезна.

Затем я развязываю лодыжки, и она бормочет что-то неразборчивое. Этот тихий звук заставляет мою эрекцию болезненно упереться в ширинку.

Она вскидывает руку, отбрасывая простыню. Появляются ее кремовая грудь, увенчанная мягкими розовыми сосками. Я возбужден до предела, представляя, как беру их в рот, пока они не затвердеют на языке, в то время как она будет влажной и готовой к тому, чтобы я взял ее, как мне, черт возьми, угодно. Я вытираю уголок рта, чтобы не пускать слюни, как чертов подросток.

Покрывало сползает ниже, и это ощущается, будто меня окатили ледяной водой.

Татуировка с кинжалом, цветами и прочим дерьмом расположенная на ее боку выше бедра, как постоянное напоминание, что, ублюдок Инк касался ее. Ярость сжимает внутренности при мысли, что она позволила ему касаться себя в других местах.

Часть меня желает уничтожить эту татуировку, чтобы не осталось и следа другого мужчины на ней.

Я отворачиваюсь, прежде чем совершу задуманное. Лучше проверю охрану еще раз и спрошу Ворона, как он укреплял свою. Даже если он отошел от дел и остепенился, он не такой идиот, чтобы терять бдительность.

Тихий стон возвращает мое внимание к Туман. Ее волосы падают шелковистой волной на плечи и подушку. Дыхание учащенное, глаза двигаются под закрытыми веками. Ее рука скользит вниз по плоскому животу, пока не находит киску, и она начинает тереть ее медленными, круговыми движениями.

Твою мать.

Мой член дёргается, от необходимости заменить ее пальцы.

Я сужаю глаза, глядя на ее лицо. О ком, черт возьми, она мечтает, чтобы трогать себя во сне?

Она что-то бормочет, ее пальцы исчезают между бедер, и она ускоряет ритм. Ее стоны и маленькие нуждающиеся звуки становятся громче.

— П-пожалуйста…

Хотя я все еще, до боли, возбужден, я не могу сдержать горячий огонь, грозящий поглотить меня.

О ком, черт возьми, она мечтает?

Я тянусь, чтобы встряхнуть ее и остановить этот сон, когда она выпускает нуждающийся стон.

— Ястреб… — ее губы приоткрываются.

Мои тоже.

— П-пожалуйста… Ястреб… о… — ее пальцы двигаются жёстче и быстрее. Я слишком оцепенел, чтобы реагировать. Я могу лишь смотреть, как ее лицо краснеет, и она берет свой свободный указательный палец в рот, будто это мой чертов член.

Я готов кончить прямо здесь и сейчас, когда ее глаза распахиваются.

Похоть заливает потемневший ореховый цвет глаз, и на мгновение она выглядит дезориентированной. Ее прекрасные, влажные на висках, волосы рассыпались вокруг нее. Ее сводящие с ума розовые соски тверды как камень, а рука все еще покоится между бедер.

Я выскальзываю из комнаты, прежде чем ее взгляд падает на меня.

Как только я оказываюсь снаружи, я прислоняюсь к стене, тяжело дыша, с руками, сжатыми в кулаки по бокам.

Мне чертовски нужна награда за то, что я ушел оттуда, не взяв ее грубо и безжалостно.

Осознание того, что она хочет меня до такой степени, что видит обо мне сны, меняет все в этой великой схеме вещей.

И я воспользуюсь этим по полной.

На следующее утро я сижу за столом в гостиной. Передо мной разбросана проволока, которую я нарезаю ее на куски одинаковой длины, чтобы продолжить возводить укрепленный забор вокруг дома.

На моих губах дымится наполовину докуренная сигарета, и я позволяю никотину прояснить голову. Мягкий свет, проникающий снаружи, купает дом в приторном уюте, что это уже ни к чему.

Неужели я впервые скучаю по пасмурным дням Англии?

Я на полпути к тому, чтобы разрезать проволоку, когда по лестнице, тихо и