Дар или проклятье для полубога. Одна душа на двоих - Лина Бестина

И вот тот миг, когда уже готовился растерзать Лекса когтями, ощущая во рту горькую сладость победы, бог хитрости и обмана невиданной силой не позволил даже приблизиться. Словно хлёсткой пощёчиной наотмашь сбил с пути и собственных лап. Той же силой прижимал моё ещё движущееся тело к раскалённому солнцем песку. И чем сильнее я сопротивлялся этой силе, тем тяжелее ощущался её гнёт.

Не имея возможности добраться до бога клыками и когтями, взывал к самой природе, которая подчинялась, не смея прекословить. Песок вздымался перед лицом, образуя бурю, от частого содрогания. Подземные толчки звучали ломко, слишком громко для песочных дюн, покрывавших остров. Сам же остров трещал в такт моим сопротивлениям, выражая последствиями разрушений всё то, что творилось внутри меня.

Мне было больно. Природа стала моим отражением.

— Поразительно, — произнёс Лекс с благовением. — Это стоило того.

— Стоило? — взбесился ему в ответ. — Стоило отобрать у меня любовь, чтобы в гневе своём я смёл весь Архар в бездну?

Чтобы говорить в облике медведя необязательно шевелить ртом, достаточно лишь мысли. Но даже так собственные мысли звучали с некой натугой от внешнего сопротивления.

— Довольно, Макс!

И его громкий и властный голос разнёсся на весь остров. Природа затихла, невидимая сила прекратила давить на меня, а я сам принял привычный облик. Зверь оказался смиренным божьей воле.

Неизменными остались только мои чувства. Хоть и не сомневался, пожелай отец избавить меня от них — избавит.

— Ответь хотя бы раз нормально! С меня тоже довольно божественных планов для высшей цели, с глупыми оговорками: «на то воля судьбы, и боги лишь склоняют головы»! Хватит! Поговори со мной как отец, а не как бог.

— А ты посмотри вокруг. Это всё есть ты, сын мой. Хочешь знать, для чего всё это было? Оглянись.

Ощущая облегчение в теле после тяжести, подобно той, что ещё не мертвецы чувствуют на пороге смерти, тот краткий миг, когда становится легче и свободнее, я поднялся на ноги и осмотрелся. Некогда прекрасный остров теперь являлся бесформенными руинами. Песочная пыль всё еще оседала на поверхность, постепенно раскрывая весь погром, устроенный мною. Не было больше не острой горы, покрытой шапкой диких пальм, не было лазурного берега, что мог ласкать часами напролёт изнеженное тело тёплыми волнами. Не было и водопада желаний, с его цветами прятавшими волшебство. Теперь на этом месте сплошь глубокие трещины, разбивающие остров на куски, уже успевшие наполниться морской водой. И непременно грязной от того, что кристально-чистая вода смешалась с белым песком, став мутной хлеще магической. Кривые обрубки деревьев и сорванные листья выглядывали из толщи песков укоризненно: смотри, мол, что ты натворил! А лепестки соцветий орхидей лежали на камнях, превратившись в розовые комья каши.

— Вот твоя истинная сила. Вот твоя природа. Мой сын, рожденный лесной феей, унаследовал безграничную мощь. Не каждому божественному ребёнку такое дано! Ты хотел знать зачем всё это? Так вот зная, на что ты способен, зная какую силу в себе таишь, я долгое время не понимал, почему ты её не используешь. Ребёнок природы, рожденный как и создавать мир, так его и разрушать, занимался абсолютно ничем. Боги вверили тебе природу, а ты лишь контролировал магические потоки! Неслыханно.

— Что? Другие боги засмеяли и никак не получалось гордиться сыном? Ну уж прости, какой есть.

— Плевать я хотел на остальных богов! Равно как и на их издёвки. Познав однажды неудачу в Нершеле, ты, опустив руки, удалился в Ларварду. Ты мог возвыситься над другими полубогами, а стал отшельником, подчиняясь только лени и нерешительности. Жил так, словно ты и природа две отдельные стихии, не понимая, что вы одно целое. Только представь чего ты можешь добиться теперь. Я это только что наблюдал.

Боги! Вот же гад! Отличный решил преподать мне урок.

— Значит, ты прислал её ко мне как наглядность в моих ошибках? Хорош отец, ничего не скажешь. Мы были разными, как я и природа. Ты одарил нас душевной связью, как я связан с природой. Ждал, пока проснутся чувства и отобрал любимую девушку, только для осознания того, чтобы понял — я, природа и магия одно целое? А что дальше? Признаю! И что теперь? Вернёшь мне Элли?

Не знал, возможно ли вывести бога из себя, но вроде у меня получилось. Пусть чувствует хотя бы отголоски моих эмоций.

— Чего заладил? Элли. Элли. Любовь. Моя любовь. Надоело! Что ты знаешь о любви?

— А ты? — Задал ему встречный вопрос. — Ты вообще знаешь о таком чувстве как любовь? Знаешь каково это — любить кого-то? Ах, да! Не знаешь! Такому бездушному монстру не дано познать любовь. У тебя есть жена, подобная тебе гадина. Между вами есть любовь? Хотя бы нежность и уважение? Нет! Вы не более, чем партнёры по веселью и утехам. Помимо неё у тебя было еще как минимум две женщины, раз есть я и Алекса. Хоть одну из них ты любил? Нет! Моя мать мертва, и ты забыл о ней уже на следующий день, а мать Алексы прозябает в одиночестве где-то посреди ядовитых болот близ Нершеля. Тебе плевать на них точно так же как и на нас с сестрой. Породил и бросил. Где ты был, когда мы взрослели и переживали потери? Предавался плотским утехам с Медеей в своей обители, попивая магическую воду с вином и закусывая фруктами? Ты бог, даже не Архарское существо, ведь любое существо способно чувствовать, потому у него есть душа. У всех нас в этом мире есть души, тогда как ты её лишён. Ведь, будь у тебя душа, твои бы дети знали что такое отцовская любовь и забота, а нашим матерям ты был бы мужем, которого все мы бы чаще видели. А до этого ты появлялся настолько часто, чем примерно никогда! Где ты был, когда жестоко убивали маму?

С Лекса слетела вся спесь. Моя тирада чем-то затронула его, отчего излюбленная ухмылка, не покидающая его гримасу надолго, стёрлась без следа, а взгляд стал до того проникновенным, что было неуютно находиться рядом с ним. Словно глазами стыдил за слова, брошенные в пылу обиды. А ещё он казался меньше. Будто предо мною стоял обычный мужчина, а не бог.

Слишком уязвимый.

— Ты знал, что в обителях время течёт совсем иначе? — выдавил он из себя вовсе не ответ, таким тихим голосом, словно сожалел о