Правило плохого парня - Морин Мур

Я смотрю на Леннон, не отрываясь. Одна половина меня хочет поцеловать ее так, чтобы забыться, другая половина жаждет вернуть себе привычное уединение, то тихое убежище, каким для меня всегда было место Томми.

Теперь, когда она здесь, я уже не уверен, что все останется прежним, когда она уйдет.

Знакомый запах бензина и масла будто готов уступить место ее аромату — теплой ванили с медом, такой сладкий, что у меня пересыхает во рту всякий раз, когда я его чувствую.

— Честно, я даже не знала, что ты здесь работаешь, — говорит она первой, прерывая напряжение.

Но это не неловкость. Просто… что-то другое.

Я пожимаю плечами и запускаю руку в волосы:

— Нет места лучше, чем у Томми.

— Да, теперь понимаю, — она улыбается мягко, тепло. — Ты давно… тут работаешь?

— С детства. Лет с четырнадцати, — сам удивляюсь своей откровенности, но слова слетают с губ естественно. Беру инструменты со скамьи и подхожу к старому «Форду» рядом с ней, кладу их на металлическую раму под капотом.

Она молча наблюдает за мной.

— Если с колесом все, я могу поехать, — говорит она нерешительно. — У тебя наверняка дел полно, я и так уже сбила твои планы.

Край моего рта дергается, и я не отвожу взгляда:

— А можешь остаться.

Не знаю, зачем я это сказал и что, черт возьми, думаю. Но ее присутствие рядом, пока я работаю, — совсем не худший вариант.

Время, может, быстрее пойдет.

Или, может быть, я сказал это потому, что просто хочу, чтобы она осталась. Эта мысль обрушивается на меня неожиданной волной.

— А могу и остаться, — шепчет она.

Я ухмыляюсь, беру инструменты и усаживаюсь на тележку.

Она опирается ладонями о капот и забирается на него, свесив ноги в воздух. Такая мелкая, что ступни висят, и это… чертовски мило.

Черт. Мне надо лезть под машину.

Прежде чем я скажу или сделаю что-то, о чем завтра пожалею.

Я ложусь на тележку, отталкиваюсь ногами и заезжаю под днище, принимаясь за работу.

ГЛАВА 34

ЛЕННОН

— Хрень собачья, — доносится низкий, хрипловатый голос Сейнта из-под машины, над которой он работает. Металлический звон разлетается по гаражу, но я и понятия не имею, что именно он там делает.

Вижу только нижнюю часть его тела: крепкие, мощные бедра хоккеиста, обтянутые выцветшим комбинезоном, заляпанным старыми пятнами масла. Эти самые бедра, на которых я беззастенчиво ерзала, пока не испытала свой первый оргазм.

«Господи, только не начинай думать об оргазмах прямо здесь», — одергиваю я себя и прикусываю губу, сдерживая улыбку.

— Я серьезно, — ставлю коробку с пиццей на капот своей машины и изо всех сил отгоняю грязные мысли. — Честно, мой желудок так урчит, что я удивляюсь, как ты этого не слышишь.

В этот момент он выкатывается из-под машины, и его грозные глаза находят меня. На щеке — темный след грязи, почти сливающийся с короткой щетиной вдоль челюсти.

Я смотрю, как он откладывает инструменты и, оттолкнувшись от тележки, поднимается во весь рост.

— Ты хочешь сказать, что жила в Новом Орлеане всю жизнь и почти два года учишься в Орлеанском Университете — и ни разу не ела пиццу-буррито у Джека? Ни хрена себе.

— Так и есть, — выдыхаю я со смешком. — Но если ты наконец перестанешь называть меня вруньей, думаю, я исправлю это упущение.

Мое сердце предательски сжимается, когда он одаривает меня своей редкой, яркой улыбкой. И это у меня точно не от голода. Это — эффект Дэверо.

Да, похоже, это вполне реальная штука. И я явно попалась.

Он хватает коробку с капота и, небрежно шагая к выходу, бросает через плечо:

— Идешь или как? Если нет, съем обе.

Ага, как же. Я увалю его на пол и вырву коробку, если понадобится. Я уже не просто голодная — я злая от голода. И ему не стоит нарываться.

Приходится почти бежать, чтобы поспевать за его широкими шагами. Мы выходим из гаража, и он ведет меня к старому пикапу, покрытому ржавчиной и облупившейся краской. Вид у машины потрепанный, но в этом есть своя крутизна.

— Это Бэтти, — говорит Сейнт, опуская задний борт и ставя коробку. — Единственная настоящая любовь Томми. «GMC» пятьдесят седьмого года. С тех пор, как мне было четырнадцать, он твердит каждый день, что когда-нибудь возьмется за реставрацию.

Я провожу пальцем по облупившейся синей краске, представляя, какой красавицей она была в лучшие годы. И думаю — а возьмется ли он когда-нибудь всерьез?

— Наверняка когда-то выглядела потрясающе.

— Держи, — Сейнт оказывается рядом, его голос становится низким, звучит прямо у моего уха. Я поднимаю взгляд, и он уже обхватывает меня за талию и легко поднимает, усаживая на борт.

Будто я ничего не вешу.

— Спасибо, — вырывается у меня тоненьким голосом. Прикосновение, близость — все это выбивает меня из равновесия.

Я до сих пор не до конца верю, что это происходит на самом деле. Что мы не только занимаемся непристойными вещами, но и разговариваем, не скатываясь в вечные перепалки.

Что я вообще рядом с ним.

— Не был уверен, что твои коротенькие ножки справятся, — усмехается он.

Я закатываю глаза:

— Замолчи.

Борт резко прогибается, когда он садится рядом со мной. Снимает крышку коробки, достает пиццу-буррито.

— Ладно. Сейчас я переверну твою жизнь. Готовься.

Я принимаю еду, сдерживая желание снова закатить глаза от его театральности. Хотя, пожалуй, в этом есть своя прелесть, несмотря на весь его мрачный и дерзкий вид.

И стоило мне только откусить, как во рту разливается горячий, насыщенный вкус соуса маринара, острое пепперони и так. Много. Сыра.

— О, боже, — стону я. Глаза закрываются сами собой, я жую медленно, смакуя каждую секунду. — Это тааак вкуууснооо, — бормочу с набитым ртом, совсем не по-женски, но мне плевать: я переживаю вкусовой оргазм. — Каак?.. Черт.

Сейнт смеется:

— Я же говорил. Ну? Признай, что я прав. Давай.

Я прищуриваюсь и упрямо качаю головой.

Он безжалостно выхватывает буррито из моих рук и поднимает над головой. Его руки такие длинные, что я даже близко не дотянусь.

— Скажи это.

Я сверлю его взглядом, пока он откусывает огромный кусок и театрально стонет от удовольствия.

— Уф! Сейнт, ты что, издеваешься? Это хуже, чем дважды в соус макнуть! — взвизгиваю я, пытаясь вырвать еду обратно.

Он смеется, и звук этот окутывает меня, внизу живота сжимается.

Прекрасное звучание.

— Думаю, мы давно перешли эту стадию, да? — хрипло говорит он. — Или мне