Дорогой Дуэйн, с любовью - Элиза Гордон

— Как ты можешь заметить, мой нимб лишь слегка потускнел, так что никаких осуждений, — говорю я. — Я даже не знаю какого человека хочу для отношений. Кто-то, кто не подстригает ногти на ногах в гостиной, был бы хорошим началом.

Марко снова смеется и допивает остатки воды.

— Дорогая, тебе действительно нужно переписать эти параметры.

Мне нравится, как звучит слово «дорогая» в его британских устах.

— Что касается проблем с отцом, не думаю, что какой-либо ребенок выходит из детства без каких-либо шрамов от своих родителей, — говорит он.

— Я думаю, что просто выбираю не тех парней. И ты не знаком с моей матерью. Она сумасшедшая. — И, хотя я не говорю этого Марко — в нашей дружбе еще рановато обнажать свои шрамы, — я не отрицаю, что уход Джеральда Роберта Стила оставил на моей коже след. Я действительно скучаю по нему. Я всегда скучала по нему, даже когда ненавидела его. Жоржетта и Жаклин справились лучше, чем я. Они были старше и не увлекались тем же, чем Джеральд Роберт Стил. Черт возьми, может быть, семейная терапия сработала для них там, где не сработала для меня. И я была папиной дочкой с самого начала — иногда мне кажется, что я все еще та костлявая девчонка с ободранными коленками, которая сидит перед домом на обочине, ожидая, когда грузовик отца проедется с грохотом по улице, и заходит внутрь только тогда, когда москиты превратили ее обнаженную плоть в фарш, и было очевидно, что Джеральд не вернется ни в ту ночь, ни в любую другую.

Как он мог оставить меня плыть по водам юности с Пенелопой Стил за штурвалом американского корабля «Сумасшедший город»? Но мне нравится думать, что если бы Джеральд однажды появился снова, мы бы пошли выпить пива, и он объяснил бы свою точку зрения, а я бы послушала и, возможно, немного покричала, а потом мы бы пошли посмотреть рестлинг, и он попытался бы убедить меня, что это вовсе не подделка, и я бы рассмеялась, заказала нам еще по порции и проглотила все вопросы, которые у меня были о том, что он делал все эти годы, пока я взрослела без него.

Солнце уже заходило, готовое окунуться в холодный океан, раскрашивая небо в фиолетовые и розовые тона. Мои ноги кажутся ватными, а пот, покрывающий практически всю поверхность моего тела, остыл.

Как раз вовремя, чтобы мы могли вернуться трусцой.

— Ты готова?

И да, и нет. Мне нравится быть здесь, когда Марко полностью в моем распоряжении.

Марко начинает бежать медленной трусцой, сойдя с дорожки, на тропинку Грант-парка, между деревьями, которые медленно восстанавливают свою крону, сброшенную всего несколько месяцев назад, мимо Сада скульптур Беверли Клири, мимо теннисных кортов и бассейна, и в обход через парковку, прилегающую к средней школе.

В тусклом свете я слышу — мяуканье? Я оглядываюсь по сторонам, чтобы посмотреть, не преследует ли нас какой-нибудь бродяга. Нет, я просто что-то слышу.

— Мяу! — Мне не почудился этот звук — поблизости находится голодная или раненая кошка.

Из-за соседнего здания к нам вприпрыжку выбегает котенок среднего размера в шлейке, волоча за собой свой ярко-розовый поводок.

— Олдос?

Я останавливаюсь и протягиваю руку. Она натыкается на кончики моих пальцев, легонько кусает меня и начинает мурлыкать.

— Ты знаешь этого кота? — говорит Марко.

— Да. Если Олдос бегает с привязанным поводком, то где, черт возьми, Хоуи? Она принадлежит...

— Кто такой Хоуи?

— Она принадлежит моему другу, который собирает вторсырье в нашем офисе. Но если Олдос здесь... — Она была привязана? Неужели она сбежала?

Я подхватываю кошку и возвращаюсь туда, откуда она пришла. Когда я заворачиваю за угол, в поле зрения появляется тележка Хоуи «Whole Foods», но его рядом нет. Что-то не так.

Между двумя зданиями побольше и пристройкой поменьше с торца здания торчит потрепанная теннисная туфля.

Я бегу к нему, а ботинок не пустой. О боже милостивый.

— Хоуи? Хоуи, это Дени. Хоуи, посмотри на меня, — говорю я, тяжело опускаясь на колени, Олдос рядом со мной, Марко заглядывает мне через плечо. Я трясу Хоуи за плечи. — Хоуи, давай, чувак, просыпайся. Хоуи! — кричу я, тряся его сильнее.

Я распахиваю его черный плащ и прижимаюсь ухом к его груди. Он не дышит.

— Марко, звони 911!

Я начинаю сжимать грудную клетку, забывая о том, что у меня болит, когда наваливаюсь всем весом своего тела на его бочкообразную грудь. Прежде чем я успеваю прижаться губами к губам Хоуи, Марко достает пластиковую каппу для искусственного дыхания из сумки, висящей у него на поясе.

— Никогда не думал, что мне придется использовать его в реальной жизни, — тихо говорит он, прижимая мобильный к уху.

Я бью Хоуи в грудь, дышу за него, бормочу снова и снова, что он пока не может покинуть нас, потому что я все еще пытаюсь закончить «Дивный новый мир», и у меня много вопросов, и он единственный, кто может на них ответить. И кто еще будет сидеть снаружи офиса за этим шатким, раздираемым занозами столом для пикника, есть со мной пончики в мой день Рождения и рассказывать о морфологии, синтаксисе, дифтонгах и прочей премудрости, которую мне еще предстоит выучить?

Маленькая кошечка воет рядом со мной, цепляясь когтями за мою толстовку, и это усиливает мою панику, потому что она, вероятно, голодна. Мне действительно нужно, чтобы ее хозяин очнулся.

Но цвет у него неестественный. Единственный раз, когда я когда-либо видела мертвое тело, это было тело соседки. Мама покупала ей продукты раз в неделю. В тот вечер, когда мы вошли, чтобы отнести ей консервированный суп, чудо-хлеб и упаковку из шести банок «Энсер», нас встретил бледно-серый взгляд миссис Джеффри из-под полуприкрытых век, обычный румянец с ее щек давно исчез. Я смотрела на нее, пока не приехала скорая, ожидая, когда она очнется, беспокоясь, что ее похоронят, хотя на самом деле она не была мертва.

У Хоуи почти такой же восковой оттенок, как у миссис Джеффри в ту ночь.

А это значит, что мне нужно качать сильнее.

— Давай, Хоуи! — Я кричу на него между вдохами. Олдос мяукает рядом со мной. Я не настолько наивна, чтобы поверить, что кот искал именно меня. Ей нужен был человек, и по какой-то странной причине я оказалась первой, с кем она столкнулась или кто за ней пошел.

— Нужна помощь? — Марко опускается