Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

— Да?

— Ты плачешь?

Я даже не поняла, что уже да.

— У Мирона температура.

Тишина в трубке стала ледяной.

— Сколько?

— Тридцать восемь и две… нет, уже… — я посмотрела на градусник и почувствовала, как губы немеют. — Тридцать восемь и семь.

Он сбросил.

Просто сбросил.

Я успела только уставиться на экран в тупом шоке, когда через пятнадцать секунд снова пришло сообщение:

“Собирайся. Я еду. Скорую тоже вызвал.”

И всё.

Никаких “что именно”, “наверное, не страшно”, “разберись сама”.

В такие минуты мужчины становятся очень понятными.

Либо приходят.

Либо нет.

Он приехал быстрее скорой.

Влетел в квартиру, бледный как стена, без шапки, в распахнутом пальто, с лицом человека, который сейчас готов разорвать голыми руками всё, что посмело сделать его сыну больно.

— Где он?

Я стояла в комнате с Мироном на руках.

Артём шагнул ко мне и сразу коснулся сына — лба, шеи, щёки. Руки у него были ледяные. Мирон захныкал ещё громче.

— Чёрт… — выдохнул он. — Давно так?

— Час… может, полтора…

— Почему раньше не позвонила?!

От резкости его голоса я вздрогнула.

— Я не знала, что уже надо!

Он закрыл глаза, вдохнул и тут же уже тише сказал:

— Прости. Прости. Я не на тебя.

Скорая приехала через десять минут.

Осмотр, вопросы, диагноз под вопросом, госпитализация “на всякий случай, учитывая возраст”. Я уже ничего не соображала. Только кивала и держала сына.

Когда мы спускались вниз, Артём шёл рядом и нёс всё: сумку, документы, плед, даже бутылочку с водой. Ни одного лишнего слова. Только то, что нужно.

И я впервые за очень долгое время почувствовала не угрозу рядом с ним.

Опору.

Глава 72

В больнице ночь не идёт.

Она просто тянется.

Каплями. Писком аппаратов. Чужим детским плачем. Шагами медсестёр в коридоре. Тяжёлым, больным временем, в котором каждая минута похожа на маленькую казнь.

Мирону поставили катетер.

Это было первое, что сломало меня окончательно.

Он плакал, выкручивался, маленькая ручка была у медсестры в пальцах, а я стояла рядом и чувствовала, что сейчас сама упаду, потому что невозможно смотреть, как игла входит в такую крошечную вену, и при этом не умереть.

Артём стал между мной и процедурным столиком так, чтобы мне не было видно всего.

Не спросил.

Не предупредил.

Просто понял.

Я вцепилась в его пальто сзади, как в поручень на краю бездны, и закрыла лицо.

— Шшш, — тихо сказал он не то сыну, не то мне. — Всё. Всё. Всё.

Когда Мирона наконец вернули мне, уже сонного от усталости и лекарств, я села на кровать и поняла, что не чувствую ног.

Артём остался.

Конечно, остался.

Сначала врачи хотели его выгнать — “только один взрослый сопровождающий”. Он посмотрел на них так, что даже я бы, наверное, подписала ему отдельный пропуск в реанимацию, если бы от этого зависело время его ухода. В итоге разрешили “до утра, тихо”.

Он устроился на пластиковом стуле у стены и не сводил глаз с сына.

В палате было полутемно. Только ночник у кровати и лампы в коридоре через матовое стекло. Мирон дышал тяжело, но уже ровнее. Температура начала медленно спадать.

Я сидела рядом и только тогда поняла, насколько меня трясёт.

— Ты сама горишь, — сказал Артём тихо.

— Нормально.

— Врёшь.

Удивительно, как некоторые вещи не меняются даже на фоне капельницы в детской руке.

Он встал, снял с себя свитер, накинул мне на плечи.

— Не надо.

— Надо.

Я не стала спорить.

Просто потому что не осталось сил.

Через какое-то время он вышел в коридор, вернулся с двумя стаканами кофе из автомата.

— Держи.

— Я не хочу.

— Пей.

— Не могу.

Он присел рядом на край стула.

— Ева, если ты сейчас свалишься, легче никому не станет.

Я взяла стакан.

Пальцы у нас соприкоснулись.

И это оказалось почти невыносимо.

Потому что всё ещё было слишком живым. Даже здесь. Даже сейчас.

Мы сидели молча. Пили мерзкий больничный кофе. Смотрели на сына. И в этой тишине было больше близости, чем в сотне разговоров о “порядке общения”.

— Я думал, сдохну, пока ехал, — сказал он наконец.

Я медленно подняла на него глаза.

Он смотрел на Мирона.

— Когда ты сказала “температура”, у меня всё внутри оборвалось. Я понял, что не выдержу, если с ним… — он осёкся, сжал челюсть и не договорил.

Мне тоже не хотелось слышать до конца.

— Всё будет хорошо, — прошептала я.

Он кивнул.

Но не потому что поверил.

А потому что это была единственная фраза, за которую сейчас можно было держаться.

Глава 73

К утру стало легче.

Немного.

Температура спала. Мирон уснул глубже. Врач сказал, что, скорее всего, вирус, но нужно наблюдать. Не паниковать. Оставаться ещё на сутки. Для молодой матери это звучит как “не дышите”. Но по сравнению с ночью я уже была готова считать это хорошими новостями.

Мама приехала утром с сумкой еды и свежими вещами. Увидев Артёма в палате, она замерла на секунду. Потом просто кивнула. Ни упрёка, ни напряжения. Как будто все мы уже слишком устали от войны, чтобы сейчас меряться правотой.

— Иди умойся, — сказала она мне. — Я посижу.

Я вышла в туалет, и только там, над раковиной, до меня дошло, как я выгляжу. Глаза красные, волосы торчат, кожа бледная, губы искусаны. Чужая женщина. Женщина, которая больше не умеет быть красивой, потому что материнский страх выжег из неё всё декоративное.

Когда я вернулась, мама держала Мирона на руках, а Артём говорил с врачом в коридоре. Я видела их через приоткрытую дверь. Врач что-то объяснял по анализам, а Артём слушал так, будто сейчас у него в руках не лист бумаги, а карта чужого минного поля. Предельно собранно. Предельно внимательно.

И меня вдруг прошило очень простое осознание:

если бы я сказала ему сразу, он был бы именно таким с самого начала.

Не идеальным.

Не лёгким.

Но включённым.

По-настоящему.

А я этого не дала.

От этой мысли стало так больно, что захотелось удариться лбом об стену.

Я отвернулась.

Не сейчас.

Потом.

Разберусь с чувством вины потом.

Сначала сын.

Днём Артём почти не уходил. Только пару раз на звонки. И всё равно возвращался быстро, как человек, который физически не может быть в другом месте.

Он менял подгузник под наблюдением медсестры.

Спрашивал, можно ли уже немного воды.

Сидел у кроватки, пока Мирон спал.

И несколько раз я ловила один и тот же его взгляд.

Тот, который