Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

Но тут же придя в себя и проведя пальцем по глянцевой бумаге, будто прикасаясь к священному тексту, добавила. — Я понимаю, что Теона мастерски всё уловила — и тишину, и паузу, и тот чёртов можжевельник…

— Этот «чёртов можжевельник», — парировала Марта, отпивая кофе. — Теперь станет культовым жестом для всех, кто захочет быть «в теме». Ты породила моду, Нелли. Тебя будут ненавидеть с благоговением.

Они замолчали, и в тишине кабинета зазвучала невысказанная тема. Та, что три дня назад висела в воздухе зала ресторана за ужином. И это был Ренато, и его молчаливый диалог с Теоной, который они обе, пусть и каждая по-своему, но заметили. Его взгляд, утяжелённый новым, опасным любопытством к женщине с гривой чёрных кудрей. Теона Орбелиани перевернула не только гастрономическую карту города — она незримо сместила баланс в их маленьком, таком хрупком мире, где и так уже нагнетала атмосферу Полина.

— Мадам Вальтер, — начала Марта, меняя тему с намеренной лёгкостью, но Нелли знала, что это лишь тактическое отступление. — Я говорила с ней час назад. Она тоже в восторге, потому что эта статья стала лучшим подтверждением её инстинктов. Она говорит, что «Библиотека запахов» должна обладать той же чистотой, тем же… актом тишины.

— Ох, моя дорогая, боюсь тишины здесь не будет, как минимум месяц, — Нелли тяжело вздохнула и встала из-за стола. — Ты же понимаешь, что эта, не побоюсь это слова канонизация, с «тихой исповедью» и «живой архитектурой», ложить на плечи невыносимо лёгким, ослепительным грузом.

— Хм… Интересное сравнение. И что ж тут не понять, это же тоже искусство! — Марта подняла указательный палец. — А что ты хотела? Это власть слова, теперь каждое движение на кухне, каждая поданная тарелка должны будут соответствовать возведённому в небеса идеалу.

— Вот-вот, это значит, что никто из персонала не может ошибиться, ни на грамм, — тихо ответила Нелли, переводя взгляд на окно. — Никогда! Орбелиани превратила тот ужин, три дня назад, в… в эталон. Любое отклонение от него теперь будет выглядеть падением.

— Или развитием, — парировала Марта, паралельно читая сообщения в телефоне. Её глаза сузились, в них зажёгся холодный, стратегический огонёк. — Сейчас нужно консолидировать успех! Где, кстати, твой менеджер? Это его работа!

— Мы с самого утра тут «консолидировали», — тут же ответила Нелли. — Трудится менеджер и учится одновременно слышать «тихую исповедь продуктов», — процитировала она в очередной раз фразу из статьи, и в уголке её губ дрогнуло что-то вроде холодного восхищения. — Да, умеет Орбелиани возносить, что тут скажешь.

— Она констатирует факт, а не возносит. И делает это так, что всем остальным теперь придётся либо молчать, либо перекраивать свои меню под метафизику. Знаешь, кого это ранит больше всего? Старые русские ампиры с их тяжёлыми портьерами и историей. Им теперь придётся либо учиться шептать, либо смириться, что они всего лишь… добротное ремесло.

Нелли кивнула, наливая им обеим в чашки ещё немного эспрессо, густого и горького, как её собственная утренняя победа. Они пили молча, каждая погружённая в свои расчёты. Марта думала о проекте мадам Вальтер, о том, как этот успех «Sofrito» можно использовать как трамплин. О Ренато и Полине, которые сейчас, наверное, в мастерской, и о том неуловимом трепете в воздухе, когда на её месте была сама Марта. Нелли думала, как разнообразить меню; чем мотивировать шеф-повара, и ещё она ждала Алексея. Его предстоящий приезд был тёплым, тяжёлым камнем на дне её сознания. Она ждала его с той нервной, почти болезненной тоской, с какой ждут спасения, — спасительной гавани после шторма, устроенного Теоной. В нём была ясность, взрослая нежность, решение, которое не нужно было вымаливать или разгадывать. Он был её «домом для сердца», и после суматохи последних дней эта мысль казалась единственно верной. Но этот же самый спаситель стал новой дилеммой. Потому что Марта, с холодной, беспощадной логикой, уже видела в Алексее идеального спонсора для «Библиотеки запахов эпох». И Нелли внутренне содрагалась, понимая железную правоту её доводов — состоятельный, деликатный, увлечённый историей через свои ретроавтомобили.

Впустить Алексея в этот проект значило впустить его в самое сердце её прошлого, в ту самую творческую связку, где царили Ренато и Полина. Мадам Вальтер видела в них идеальных творцов, алхимиков, способных воплотить её мечту. И Нелли знала — знала с железной уверенностью, выкованной за десять лет отношений, что для Ренато это стало бы невозможным. Его гордость, его болезненное, обострённое чувство справедливости восприняли бы финансирование со стороны Алексея, как личный вызов, как унизительную милость, но уж точно не как бизнес. Он увидел бы в этом её руку, её попытку купить его талант через нового мужчину, и отшатнулся бы с той же ледяной стремительностью, с какой ушёл тогда из ресторана, пожелав её сердцу «найти дом». Его отказ был бы мгновенным, тотальным и бесповоротным.

Нелли ждала Алексея, а приехал Ренато. Он вошёл, как стихийное явление, сдвинув привычную атмосферу кабинета. Он был в простом свитере из серой мериносовой шерсти и тёмных джинсах, но в этой сдержанности был беспорядок иного рода — внутренний, читавшийся в слишком ярком блеске глаз и лёгкой рассеянности движений. Три дня уединения в мастерской оставили на нём невидимый, но ощутимый след творческого голода и неразрешённого смятения. Все попытки поймать на холсте ускользающий образ Теоны были тщетны, мазки растворялись в более густой субстанции: из беспокойства, посеянном словами Нелли о бабочках, задыхающихся в общем коконе. Ренато стоял теперь в дверях, переводя взгляд от Нелли к Марте и обратно, и видел в обеих живое воплощение запутанности. Каждая из них держала конец своей нити, вплетённой в ткань его жизни: Марта — холодный расчет и право контроля, Нелли — десять лет дружбы, превратившейся в невысказанное обязательство. Незримо рядом маячил образ Полины, как тихий магнит творческого родства. А где-то за пределами этой комнаты витал новый, тревожный силуэт с чёрной гривой и взглядом хирурга. Выбор одной означал бы «ампутацию» целых пластов реальности. Ренато хотел послать их всех к чёрту, чтобы осталась лишь чистая плоскость холста, но эти нити вросли в кожу.

— Выглядишь как призрак собственных сомнений, caro, — наблюдая за ним с прищуром, сказала Марта. — Неужели статья Теоны выжгла тебя изнутри?

— Non capisco di cosa parli. Permettimi di parlare con Nelly in privato, per favore (с итал. — Не понимаю о чём ты. Позволь мне поговорить с Нелли, пожалуйста).

Марта с понимаем кивнула, но не успела даже встать с кресла, как за спиной Ренато раздался уверенный, звонкий голос:

— Боже, Нелли, это гениально!

В дверь,