Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

Джинсы он расстегнул легко, стягивая медленно, и вот я уже лежала перед ним в одном белье. Чёрном, кружевном, купленном когда-то для себя, но явно не для этого момента.

Мне было ужасно стыдно. Стыдно от того, что он был полностью одет, а я практически обнажена. Стыдно от того, как он смотрел. Голодно. Жадно. Затаив дыхание, словно я была для него откровением, хотя он и видел меня голой, и даже трогал.

Я набралась смелости. Потянулась к нему дрожащими руками, вцепилась в край его рубашки и потянула на себя. Он застыл, только глаза вспыхнули тёмным огнём, а по телу прошла видимая дрожь.

Я расстёгивала пуговицы одну за другой, неловко, медленно, и каждое движение давалось с усилием, потому что руки предательски тряслись.

Когда последняя пуговица поддалась, я распахнула рубашку, и взгляд зацепился за обнажённую кожу, исчерченную татуировками, словно мазками кисти умелого художника. Его тело было сильным, мощным, и я оглядывала всё, что мне открылось. Широкие плечи, очерченные мышцы груди, плоский живот, дорожку тёмных волос вниз… Я замерла, не в силах оторвать взгляд, и по всему телу разлился жар.

Тимофей поймал мою ладонь, прежде чем я успела отдёрнуть её, и поднёс к губам. Целовал пальцы один за другим, медленно, но в каждом прикосновении чувствовалось что-то хищное, собственническое.

— Моя сладкая детка, ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. Как долго я себя сдерживал.

Он склонился надо мной, поцеловал снова. В губы, в подбородок, опустился ниже. К шее, к ключицам, и я выгнулась навстречу, запрокидывая голову. Его руки скользили по моим бокам, обхватывали талию, сжимали бёдра, и каждое прикосновение оставляло за собой пылающий след.

— Тебе хорошо? — прошептал он между поцелуями, губы едва касались кожи над чашечкой лифчика, и я почувствовала, как от его дыхания по всему телу пробежала мелкая дрожь. — Мне продолжить?

Я не могла ответить словами. Только кивнула, зажмурившись, потому что если бы открыла глаза, если бы посмотрела на него, то точно сгорела бы дотла от стыда и желания одновременно.

Он медленно расстегнул лифчик, стянул бретельки, и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи. Я инстинктивно сжалась, пытаясь прикрыться, но его руки мягко, но настойчиво отвели мои ладони в стороны.

— Не надо, — его голос стал жёстче, требовательнее. — Позволь мне видеть тебя. Всю. Ты моя, и ты прекрасна.

Он уже видел меня, но просил ещё, словно в прошлый раз... в моей комнате и в бане — ему было недостаточно. Целовал грудь нежно сначала, потом жарче, жаднее, взял сосок в рот, и я вскрикнула, выгнувшись дугой, потому что это было слишком остро, слишком сладко, слишком… много. Он заставлял моё тело и душу трепетать в его руках. Язык скользил, обводил, и я почувствовала, как внизу живота сжалась тугая пульсирующая пустота, требовавшая заполнения. Требовавшая его.

— Тим… — я задыхалась, вцепившись пальцами в его волосы, не зная, притянуть ли его ближе или оттолкнуть, чтобы перевести дыхание. — Тим, я…

— Я знаю, детка, — прошептал он, перемещаясь ко второй груди, не давая мне ни секунды передышки. — Я знаю. Позволь мне. Просто позволь…

Его рука скользнула ниже, погладила живот, талию, спустилась к краю кружевных трусиков, и я замерла. Весё моё естество затрепетало от этого прикосновения. Он не торопился. Гладил через ткань, медленно, настойчиво, и я почувствовала, как влажность предательски проступала, окончательно обнажая моё желание.

— Сладкая моя, — он поцеловал мой живот, языком очертил пупок, и я задрожала всем телом. — Ты такая чувствительная… Такая отзывчивая… И такая мокрая для меня.

Он стянул трусики медленно, давая мне время остановить его, но я не останавливала. Не могла. Я уже была полностью обнажена перед ним, а он смотрел на меня так, будто я была сокровищем. И тогда я была готова поверить, что не безразлична ему. Эти глаза не врали.

Его пальцы скользнули между ног, нежно, исследующе, и я всхлипнула, сжимая простыню в кулаках. Тим гладил, раздвигал складки, нашёл самую чувствительную точку и коснулся её лёгкими круговыми движениями. Мир взорвался фейерверком за закрытыми веками.

— Тебе хорошо? — спросил он снова, голос низкий, хриплый, и я слышала, как трудно ему было сдерживаться. — Скажи мне, детка. Мне продолжить?

— Да, — выдохнула я, едва узнавая собственный голос. — Пожалуйста…

Он поцеловал меня там. Медленно, жадно, языком обводил, проникал внутрь, и я закричала, выгнувшись, теряя остатки контроля. Металась по кровати в поисках опоры, ведь его ласки погружали меня в такую глубину удовольствия, что я просто не могла думать ни о чём, кроме его языка и пальцев. Они кружили, но не проникали, и мне было чертовски мало.

Он не торопился. Мучил меня, вёл по грани. Я была готова расплакаться, когда он наконец ввёл один, а потом второй палец. Медленно. Не спеша. В этот момент я почувствовала, что мне было так хорошо и правильно, что сложно было представить то удовольствие, которое он доставит мне, когда возьмёт меня до конца.

От мыслей о том, что там окажется нечто большее, чем пальцы, я сжалась и почувствовала, как ещё больше возбудилась. Хотя я и так была на пределе.

И хотела поцелуй.

— Поцелуй меня…

Он оторвался и последний раз медленно провёл языком по самой чувствительной точке. Посмотрел в глаза. В его взгляде было тёмное обещание. Обещание того, что он ещё не закончил со мной.

Его губы были полны вкуса. Моего.

Руку он не убрал и продолжал ласкать меня и целовать.

Моя рука, до этого беспомощно сжимавшая простыню, потянулась к нему. Неуверенно скользнула по его груди, по животу, ниже. Я почувствовала твёрдость под брюками, и сердце бешено заколотилось, когда я расстегнула ремень, пуговицу, молнию. Он застыл на мгновение, оторвался от меня, посмотрел затуманенным взглядом.

— Соня...

Я не дала ему договорить. Просунула руку под ткань боксеров, обхватила пальцами его горячую плоть, и он глухо застонал, закрывая глаза. Он был большим. Больше, чем я помнила. И я понятия не имела, что делаю, но двигала рукой так, как подсказывал инстинкт. Медленно, сжимая, скользя вверх-вниз, и Тимофей дрожал под моими пальцами, дыхание сбивалось, становилось прерывистым.

— Чёрт… Детка, ты… — он поцеловал меня снова, жадно, почти грубо, вернул пальцы туда, где я текла от его ласк, сжималась, умоляла телом о разрядке, и мы двигались в такт друг другу, теряя последние границы.

Его пальцы вошли