Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

— Я понимаю, — наконец заговорил, и его голос, приглушённый, звучал вибрируя в его груди. — Ты просто устала. И тебе чертовски тяжело. Так?

Я, всхлипывая, кивнула, вжимаясь в него ещё сильнее, как будто могла втереться в его кожу и исчезнуть. Его тепло, его непоколебимое спокойствие казались единственной реальностью в рушащемся мире.

— Не плачь, — прошептал он. — Тебе больше не нужно тащить этот груз на себе. Я не позволю.

От этих слов, сказанных с такой железной, не терпящей сомнений уверенностью, внутри стало и горько, и сладко одновременно. Горько. Потому, что верить было страшно. А сладко… потому что безумно хотелось. Хотелось обмануться, притвориться, что эти руки, способные на жестокость, могут быть и убежищем.

Скрыть от всех проблем, которые дышат в спину и держат стальными руками. Тащат в бездну чужой воли.

Хотелось выложить перед ним не поверхностную историю про отца и жениха, а всю ту боль, весь страх, всю грязь, что копилась годами. Все мои «почему» и «за что».

— А тебе это зачем вообще? — спросила,чувствуя как горло дерет. Словно по нему прошлись наждачной бумагой. Я трусливо не отрывалась от его груди, говорила в ткань его рубашки. — Почему ты вообще решил мне помогать? Ты же… ты же ненавидишь меня…

Тело Тимофея подо мной напряглось. Я почувствовала, как под тонкой тканью его рубашки резко ускорился пульс, сильный, ритмичный стук где-то под рёбрами. В голове крутилась одна, отчаянная мольба:Соври мне. Скажи что угодно. Но не делай опять больно.

— Я не ненавижу тебя, — прозвучало тихо, но так чётко, что я замерла. — И если смотреть на всё честно… то я… на самом деле никогда не испытывал ненависти к тебе. Я ненавижу твоего отца. А ты здесь совершенно ни при чём. И понял я это поздно. Когда уже сделал тебе больно. И я… блять… я жалею об этом. Сильно.

Внутри меня что-то оборвалось. Какая-то последняя, тонкая нить, на которой держалась старая, удобная картина мира, где он был монстром, а я была невинной жертвой. Это было так удобно, делить мир на черное и белое. Не добавляя серые оттенки в эту кривую палитру.

— Ты помогаешь мне из-за чувства жалости? Или это всё чувство вины тебя грызёт?

Он молчал. Молчал так долго, что я не выдержала. Оттолкнулась от его груди, приподнялась на локте. Он не удерживал меня. Я села на кровати и посмотрела на него. В полутьме комнаты его лицо было смутным силуэтом, но я чувствовала его взгляд на себе. Жгучий, неотрывный.

Он в отличии от меня, в темноте видел отлично. Сейчас меня мало волновало то, насколько плохо я выглядела. Знала, что становлюсь красная и как наверное и все девушки совершенно не выгляжу привлекательной после того как поплакала. Но, какая к черту разница, если у него ко мне нет никаких чувств...

— Тогда зачем всё это было? — выдохнула я. — Там, в той комнате? Зачем ты… зачем ты полез ко мне под юбку? Зачем делал то… что делал? Из спортивного интереса?

Он смотрел на меня в упор. Потом, резким движением, снова обхватил меня за талию и дернул на себя. Я ахнула, оказавшись грудью на его груди, а наши лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, тёплое и учащённое, обжигало мою кожу.

— Жалость? Спортивный интерес? Несешь бред.— Прошипел, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала знакомая, опасная глубина. — Жалеют только слабаков. А ты… ты сильная. И ты мне нравишься.

Последние слова он выдохнул почти невнятно, но они врезались в сознание с силой удара. Я открыла рот, чтобы переспросить, усомниться, возразить…

Но он не дал.

Его губы обожгли мои в поцелуе. Это было неожиданно настолько, что я невольно вздрогнула, чувствуя как мир взрывается вместе с бешеными ударами моего сердца.

Он взял мой рот с той же яростной, всепоглощающей властью, с какой тогда брал моё тело, но теперь в этой ярости не было ненависти. Была оглушительная, слепая страсть.

Я хотела сопротивляться. Должна была. Но его слова висели в воздухе, опьяняя сильнее любого вина. Язык проник глубже, отбирая не только воздух, но и все мысли, весь страх, всю тяжесть. Руки скользнули под мою кофту, и шершавые ладони прижались к оголённой коже поясницы и медленно скользнули на бедра. Слегка сжимая. Я вздрогнула от контраста и простонала.

Мир сузился до этой кровати, до его тела подо мной, до его вкуса на губах. Мои руки, которые собирались отталкивать, вместо этого вцепились в его плечи, потом в волосы. Короткие, жёсткие пряди на его затылке кололи ладонь.

Он перевернул нас, оказавшись сверху, не разрывая поцелуя. Его вес придавил меня к матрасу, но это было не удушающе, а… тепло и надежно. Одна его рука осталась на моей талии, а другая поднялась, чтобы коснуться моего лица. Большой палец провёл по щеке, смазывая остатки слёз.

Он оторвался, давая глотнуть воздуха. Моё дыхание, прерывистое, загнанное сливалась с его. В темноте и отчётливо видела как его глаза вновь загораются золотым. Вот только в этот раз находясь под тяжестью его тела мне совершенно не было страшно.

Глава сегодня маленька, завтра выходной:) Спасбо огромное за вашу поддержку, вы самые лучшие)

ГЛАВА 24. Детка

Поцелуи обжигали. Они больше не были осторожными и совсем не бережными. Он целовал жадно. Ласкал требовательно, почти болезненно откровенно.

Тимофей целовал так, будто хотел забрать у меня воздух, память, способность думать. И я отдавала. Всё отдавала, потому что сопротивляться этому огню, разгоравшемуся между нами, я больше не могла. Мне было болезненно горячо и до дрожи страшно представить, до чего он меня мог довести.

Его руки скользили под край моей кофты, пальцы горячие, уверенные, и я вздрагивала, когда ткань медленно ползла вверх. Он оторвался от моих губ на мгновение. Только чтобы стянуть кофту через голову, и я инстинктивно прикрыла грудь руками, хотя понимала, как глупо это выглядело. Но он смотрел на меня так, будто видел не просто тело, а что-то большее.

Что-то своё.

— Не прячься от меня, — прошептал он хрипло, и в его голосе было столько тёмной властности, что внизу живота сжалось от странного, пугающего предвкушения. — Ты принадлежишь мне, Соня. Каждый сантиметр твоей кожи. Каждый вздох.