Каратель. В постели с врагом - Виктория Кузьмина

Тимофей начинает смеяться ещё сильнее, несдержанно, заливисто, обхватывая живот обеими руками и едва не сползая на пол. Я стою рядом, и мне одновременно и смешно, и стыдно. Ведь у меня когда-то тоже была кошка. И её звали... Нет. О пельмешке он точно не узнает.

Никогда.

— Прекрати, — бормочу я, пихая его в плечо, но губы предательски дрожат от сдерживаемой улыбки.

— Хинкалик, — повторяет он, вытирая выступившие слёзы. — Боже, это гениально. Твоя мать была удивительной женщиной.

— Была, — эхом откликается внутри, и смех мгновенно застревает в горле.

Я подхожу к картине, аккуратно снимаю её со стены. Осматриваю раму, переворачиваю. Сзади ничего нет, только потёртый картон и пыльная ткань.

— Скорее всего, она за задником, — говорит Тимофей, подходя ближе. — Картина же вышита крестиком. Смотри, тут должна быть застёжка или...

Он находит маленькие металлические зажимы по краям, отгибает их, и задник отходит. За ним, приклеенная к обратной стороне вышивки, лежит маленькая пластиковая карточка и сложенная бумажка.

Я беру бумажку дрожащими пальцами и разворачиваю. Маминым почерком написано лишь:

Воспользуйся этим, моя маленькая звёздочка. Мама очень сильно любит тебя .

В глазах печёт. Сильно. Так сильно, что я зажмуриваюсь, пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно прорываются, горячие и солёные, стекая по щекам. Я прижимаю бумажку к груди, и внутри что-то болезненно сжимается, выворачивается наизнанку.

Мама оставила мне не просто вещи. Она оставила мневозможность.

ГЛАВА 26 Привыкай

Пока Тима не было дома, я перебирала документы, которые оставила мне мама, и была в ужасе от увиденного. Разочарование накатывало волной от осознание какой мерзкий червяк мой отец.

Помимо документов, указывающих, что я наследница всего имущества. Квартир, счетов, акций компаний, о которых я даже не подозревала, были ещё и документы по махинациям отца.

Договоры с поддельными подписями. Выписки о переводах денег на офшорные счета. Протоколы сделок, в которых фигурировали имена оборотней, пропавших без вести и посаженных на пожизненное. Скупка оружия.

Если их обнародовать, то его посадят, и никто не сможет вытащить. А там он долго не проживёт. Это сто процентов. Слишком много дел он наворотил. Слишком много врагов нажил.

Какой же он ублюдок.

И как только мама с ним жила?

Мне было тяжело открыть дневник. Я сидела с ним в руках минут десять, гладила потёртую кожаную обложку, вдыхала запах старой бумаги, и руки дрожали. После первой страницы я закрыла его.

Не смогла.

Она завела дневник, когда я родилась, и писала там о своих переживаниях. О тех, которых она не показывала никогда. О том, как боялась отца. О том, как любила меня.

Читать это было невыносимо больно.​

А ещё там был паспорт. На меня. Но с чужим именем и фамилией.

Я смотрела на фотографию. Моё лицо, мои глаза, но имя совершенно другое.Александра Светлова.

Я даже не представляю, как маме удалось сделать мне паспорт. Поддельные документы это огромный срок. Годы тюрьмы, если поймают. Она рисковала всем ради меня.

Мама умерла четыре года назад. Везла бабушку в больницу и не справилась с управлением на ремонтном участке дороги ночью. Не увидела ограничения скорости и вылетела с трассы. Именно так я потеряла самых дорогих для меня людей. Обеих. Сразу.

Но паспорт... Когда она умерла, мне было шестнадцать. Прошло четыре года, а паспорт датирован моим восемнадцатилетием. На секунду. На маленькую, безумную секунду мне хотелось поверить, что мама жива. Что она где-то там, ждёт меня. Но этого не могло быть. Она бы никогда меня не оставила с таким ублюдком, как мой отец. Никогда.

Значит, она сделала это заранее. За до своей смерти уже готовила мне запасной выход.

Этот паспорт давал мне возможность сесть на самолёт и улететь так далеко, что ни отец, ни Виктор,никтоне найдёт меня.

Тимофей...

В душе поднимался протест против того, чтобы уехать и оставить его. За это время в моей душе всё-таки вспыхнули чувства к нему. Это была, возможно, ещё не любовь, но что-то очень близкое к ней. Что-то тёплое, пугающее, захватывающее. Что-то, от чего хотелось остаться. Быть рядом. Просыпаться под его руками и засыпать, слушая его дыхание.

И это всё осложняло. Если бы я только не привязалась к нему, я была бы свободна. Могла бы уехать не оглядываясь. Я уверена, что если мне удастся снять и продать кольцо на моем пальце, то до конца жизни моего отца мне денег будет достаточно, а потом я могу вернутся и забрать наследство. Но теперь все не так просто...

За этими тяжёлыми мыслями я едва услышала щелчок входной двери. Быстро убрала все документы обратно, паспорт замотала в тряпочку и положила на дно конверта, запихнув его под подушку на диване. Решила, что пока показывать ему не буду, лучше потом, когда появится подходящий момент. А то, что он появится я ни капли не сомневаюсь. В конце концов мы не можем вечно сидеть как крысы в коробке и спрятаться.

— Я дома.

Я вздрагиваю от этих слов, потому что раньше Тимофей их не говорил. Он просто приходил, молча разувался, целовал меня в лоб и шёл в душ. А теперь…я дома. Словно мы одна семья. И это так непривычно для меня.

Выдыхаю на миг прикусив губу, ведь мне хочется рассказать ему все но не могу. Чувствую, что рано. Быстро встаю и выхожу к нему. Наблюдаю за тем, как он разувается, снимает куртку, и в душе поднимается волна трепета. Нежного и чувственного. Словно мы действительно одна семья, и он просто вернулся с работы, а я его встречаю. Обычный вечер обычных людей, у которых нет за спиной криминальных отцов, поддельных документов и угрозы.

— Соня, — он поворачивается ко мне, и в глазах мелькает что-то озорное. — Что нужно сделать, когда твой мужчина приходит домой?

Я ловлю ступор, не ожидая вопроса. Непонимающе смотрю на него, потому что действительно не знаю, что нужно сделать в таком случае. В нашем доме с отцом никто никого не встречал. Он приходил и мы разбегались по комнатам. Вот и весь ритуал.

Тимофей подходит ко мне медленно. Смотрит неотрывно в глаза, обнимает за талию, притягивает к себе, и я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань футболки.​ От его близости по телу пробегает волна мурашек и я вздрагиваю.

— Соня, — повторяет он тише, склоняясь