Разведена! После 40 жизнь только начинается - Анна Грин

оказалась возле машины Рубена, то, тяжело вздохнув, сама дёрнула ручку на себя. Рубен встретился со мной рассеянным и ничего не понимающим взглядом. Я села на переднее пассажирское сиденье и горько сглотнула.

— Садись. — Произнесла сквозь зубы и бросила сумку на заднее сиденье.

Я понимала, что сейчас в большей безопасности, чем вчера.

А ещё я понимала, что надо выйти сухими из воды.

Рубен сел за руль, и машина с пробуксовкой стартанула с места.

— Саш, я должен… Я должен сказать…

— Молчи. Надеюсь, ты понимаешь, что вся эта ситуация всего лишь красивая игра на публику? Я не собираюсь смотреть на то, как мою фамилию будут трепать и делать из меня дохлую жертву. Также я не собираюсь смотреть на то, как вся эта история обрастёт слухами неправдоподобными и заставит мою семью о чем-то переживать.

— Саш, я понимаю. Я всё понимаю. Честное слово. Но я должен с тобой поговорить.

— Нет, ты не должен со мной поговорить. — Холодно, цинично, равнодушно произнесла я.

Я ставила границу, что мы о произошедшем не то что не говорим, мы это даже не вспоминаем. Последствия — да, разгребаем. Но обсуждать с ним то, что произошло, я не намерена была. Это примерно как прийти к своему убийце и спросить: «Почему ты убивал?» Уровень цинизма в этой ситуации зашкаливал. Но мне это не нужно было. Поэтому я ставила границы, ставила точки.

— Вези меня домой.

Рубен тяжело задышал.

— Тебе надо в больницу. — Произнесла я, отнюдь не беспокоясь о его здоровье, а просто констатируя факт, что выглядит он паршивым образом.

Если сейчас ещё прокатила встреча с журналистами в таком ключе, то дальше будет хуже. Дальше ничего не будет развиваться в таком же лайтовом режиме.

— Приведи себя в порядок и прекрати заниматься непонятным и никому не нужным самопожертвованием. Ты героем в моих глазах не станешь от того, что загнёшься от сепсиса. Но у тебя есть неплохая возможность хотя бы сейчас не наворотить ещё больше проблем.

— Саш, я не должен был… Я не имел права… Я… Я… Саш, я ненавижу себя. А тебя люблю.

И удар по рулю — слишком искренний жест для лицемера, лжеца и предателя.

— А мне на тебя плевать.

Глава 41

Рубен.

Найти Сашу не составило никакого труда — я просто отследил её номер мобильного через того же Рудика.

И когда я прилетел в гостиницу, то первое, что увидел, — это толпу журналюг. Нутром я почувствовал, что она там одна.

Мне было дерьмово, хотелось лёгкие выблевать. И вообще состояние нестояния. Настолько, что я реально на морально-волевых передвигался. Ну ещё из-за того, что беспокоился за Сашку.

И когда мы с ней столкнулись глазами, я ужаснулся. Там не было ничего. Она меня не ненавидела. Она на меня не злилась. Там была пустота звенящая, бьющаяся на осколки, но такая стерильная, что это сводило с ума.

Саша с очаровательной улыбкой королевской змеи вещала в сторону журналистов. Меня придерживала за локоть. В этот момент я понимал, что Саша сильнее, а её ломал, проверял на прочность. Она сгибалась, как ивовый прут, хрустела.

Она сильная. Она не сломалась. Хоть я, тварь такая, очень сильно старался.

Когда мы сели в машину, мне отчаянно важно было проговорить, что я её люблю. Даже в моменте, когда ей на меня наплевать.

Я всё сказал, а она вполне резонно заметила:

— А мне плевать.

И тишина была в машине такая, что вздёрнуться хотелось.

Только ближе к дому Саша, вздохнув, взмахнула рукой.

— Да, и поскольку вся эта ситуация начинает принимать очень некрасивый оборот — будь добр решить все вопросы со своим оружием. Одно дело, что я с ним год жила, не заходя в твой кабинет. Другое дело, что я сейчас снесу стены твоего кабинета и сделаю себе там гончарную мастерскую, где буду вылепливать твоих идолов, а потом протыкать их иголками в надежде на то, что магия вуду наконец-таки сработает.

Она чеканила каждое слово, но это было только от того, что она хотела показать, что ничего её возле меня не держит по определению. Она хотела показать, что ей плевать на меня. Это всего лишь была пустая бравада.

— И да, в дальнейшем любое наше столкновение должно быть запротоколировано моим любимым Мариком. Я не хочу с тобой пересекаться в той плоскости, которой ты сейчас грезишь. Хватит. — Саша подпёрла подбородок ладонью, локоть упёрла в согнутое колено.

Она по привычке скинула туфли и правую ножку поставила на сиденье. Я тяжело задышал.

Она не объясняла мне ничего. Она со мной не договаривалась. Она зачитывала приговор: ты чудовище, и мне плевать, что с тобой дальше будет.

— И да, наконец-таки угомони, пожалуйста, своё эго и свою жадность. Мы должны разобраться с разделом имущества в ближайшее время. Потому что я задерживаться в России не собираюсь. У меня, в конце концов, нервы, истерики, а я хочу поступить впервые, как русская интеллигенция — чуть что сразу на Воды.

Произнеся это, она бросила на меня короткий взгляд, полный непримиримой злости, и цокнула языком.

— Саша, я чудовище.

— Ох, ну явно уж не сказочный принц. — Взмахнула она ладонью и сузила глаза. — Мне кажется, я тебе это проповедовала ещё в момент, когда мы с тобой разводились, что ты чудовище, что тебе мало было красавицы, умницы жены. Тебе мало было того, что эта умница, красавица жена родила тебе двоих детей, так она ещё и стала твоим самым надёжным партнёром. Тем самым, который не предаст. Тебе всего этого мало. Твоя мужская, кобелиная сущность просто до одури жадная.

Она ничего не говорила во время развода, но, видимо, сейчас время пришло. Поэтому Сашку несло по буеракам с такой скоростью, что я не мог вставить ни слова.

Да и что я должен был сказать? Что она во всем права? Что я глупец?

Когда машина заехала на паркинг, Саша отстегнулась и тяжело вздохнула.

— Симонов, я несколько раз не повторяю: не будешь разбираться с этой ситуацией, Бог тебе судья. Ты семью свою потерял. А так будешь продолжать терять близких людей. И начнётся всё с Васьки. — Саша вскинула подбородок. — Потому что это твой сын. Потому что он точно также категоричен. Потом, скорее всего, сдастся твоя мама. Отец тоже сдастся, но, поскольку вы одного поля ягода, он, конечно, тебя пожурит, пожурит, но продолжит ехидненько поддерживать. А потом придёт черёд Ксюхи. Ну, а дальше так, по мелочи — наши