Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Ну всё.

Яр моргнул.

— Что — всё?

— Теперь ты точно невыносим.

Он усмехнулся — почти счастливо.

— А до этого был терпим?

— Нет. Но теперь особенно.

Она хотела встать, но он успел коснуться её пальцев.

Не удерживая — просто спрашивая.

Зоря посмотрела вниз, на его руку, потом снова на него.

И вместо того чтобы уйти, пересела ближе.

Так, что плечо её коснулось его плеча.

Они сидели молча, в тёплой вечерней полутьме, слушая, как дом дышит вокруг них.

А с печи вдруг раздался совершенно трагический шёпот Кузьмы:

— Я всё-таки не сплю.

Зоря вздрогнула и закрыла лицо ладонью.

Яр тихо рассмеялся.

— Я сейчас скину тебя с печи, — безнадёжно сказала Зоря.

— Не надо, — отозвался Кузьма. — Я старый, хрупкий и вообще уже морально травмирован. Но, между прочим, очень рад.

— Замолчи.

— Молчу. Только одно скажу.

— Нет.

— Всё равно скажу, — важно ответил домовой. — Наконец-то. А то я уж думал, вы до зимы будете вокруг друг друга кругами ходить, как два пня с чувствами.

Яр снова рассмеялся, уже не скрываясь.

И Зоря, как ни старалась, тоже.

Глава 24

Утро началось подозрительно тихо.

И именно поэтому Зоря проснулась с плохим предчувствием.

Свет уже пробивался в щели ставен, мягкий, золотистый, утренний. В саду орали птицы так, будто у них на рассвете было собрание по самым срочным делам. Из-за занавески тянуло теплом печи и запахом чего-то мучного — значит, Кузьма уже не спал и, что гораздо опаснее, уже был при деле.

Зоря полежала ещё секунду, глядя в потолок.

И очень отчётливо вспомнила вчерашний вечер.

Тёплую полутьму.

Яра рядом.

Его ладонь у своей щеки.

Поцелуй.

И это идиотское, невозможное чувство, от которого до сих пор делалось и страшно, и хорошо одновременно.

Она резко села на постели.

— Ой, — донеслось из-за занавески сладким голосом Кузьмы. — Кто-то проснулся с мыслями.

Зоря зажмурилась.

— Нет.

— Да.

— Кузьма.

— Я ещё ничего не сказал.

— Вот и не начинай.

— Поздно, — радостно сообщил домовой. — Я уже начал с самого рассвета. Просто ты спала и не оценила.

Зоря мрачно откинула одеяло и вышла в горницу.

Картина там была, как и ожидалось, ужасная.

Кузьма стоял у печи в чистом передничке, явно специально повязанном для торжественности. На столе дымились лепёшки. У окна сидел Яр — уже одетый, правда всё ещё бледноватый, но упрямо прямой — и пил отвар с таким лицом, будто заранее знал, что утро принесёт ему не только лекарство, но и издевательства.

Увидев Зорю, он поднял на неё глаза.

Всего на секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы у неё внутри снова всё предательски качнулось.

И, конечно же, Кузьма это заметил.

— О-о-о, — протянул он с таким восторгом, будто лично изобрёл романтическое смущение. — Ну надо же. Какие взгляды. Какие лица. Какая тишина многозначительная.

— Кузьма, — очень спокойно сказала Зоря, — если ты сейчас не замолчишь, я тебя кочергой отучу от речи.

— Хозяйка жестока с самого утра, — сокрушённо объявил домовой. — А ведь вчера была такая мягкая. Почти нежная. Я даже расчувствовался.

Яр закашлялся в кружку.

Зоря медленно повернулась к нему.

— И ты туда же?

— Я ничего не сказал, — хрипло ответил он, сдерживая, кажется, смех.

— Но думаешь.

— Это не запрещено.

— Пока нет.

Кузьма всплеснул лапками.

— Нет, вы посмотрите! Она ещё и краснеет! Матушка-печка, я этого ждал, наверное, лет сто.

— Тебе не сто лет, — отрезала Зоря, подходя к столу.

— Душой — да.

— Душой ты вредный подросток.

— Зато зоркий.

Она села, взяла лепёшку и только потом поняла, что Яр всё ещё смотрит на неё.

Не нагло.

Не насмешливо.

Просто... слишком тепло.

Этого было достаточно, чтобы ей снова захотелось кинуться на Кузьму, только бы не сидеть в этом неловком, сладком, совершенно непривычном утре.

— Перестань, — буркнула она, не поднимая глаз.

— Что? — спросил Яр.

— Смотреть так.

— Как?

— Вот так.

Кузьма немедленно приложил лапки к груди.

— Боги, они даже ругаются теперь по-другому. Это не дом, а весенняя баллада.

Яр всё-таки не выдержал и тихо рассмеялся.

Зоря подняла на него убийственный взгляд.

— Очень смешно?

— Немного.

— Прекрасно. Значит, сегодня перевязку я сделаю особенно крепко.

— Угрожаешь раненому?

— Обещаю раненому.

Кузьма довольно закивал.

— Вот это я понимаю — любовь.

— Всё, — сказала Зоря, вставая. — Я ушла.

— Куда? — оживился домовой.

— За водой. За дровами. В лес. На край света. Куда угодно, лишь бы не слышать тебя.

— Возвращайся, — тут же ответил Кузьма. — У нас тут ещё завтрак, недолеченный медведь и много неловкости на двоих.

Яр смотрел, как она раздражённо поправляет косу, как пытается спрятать улыбку и злость одновременно. И, кажется, наслаждался этим зрелищем куда больше, чем следовало.

Зоря уже открыла рот, чтобы снова огрызнуться, когда в дверь кто-то ударил снаружи так, что щеколда лязгнула.

Не постучал.

Именно ударил.

Раз. Другой.

Потом раздался сбивчивый, почти сорванный крик:

— Зоря! Зоряна! Открой! Ради всего святого!

Вся лёгкость утра исчезла сразу.

Зоря обернулась к двери первой.

Яр уже поставил кружку и поднялся бы, если бы она не вскинула руку, останавливая его.

— Сиди.

— Я...

— Сиди, Яр.

Кузьма тоже мигом растерял своё дурашливое величие и юркнул ближе к печи, настороженный, взъерошенный.

Зоря подошла к двери и распахнула её.

На пороге стоял Степан — один из хуторских, мужик лет сорока, крепкий, обычно спокойный, а сейчас белый как полотно и весь в грязи, будто бежал по колено в земле. Грудь ходила ходуном, глаза были выпучены от страха.

— Зоряна... — выдохнул он. — Беда.

— Вижу. Говори толком.

Он судорожно сглотнул.

— Скот падает. У меня уже две коровы. У Савки телёнок. У Еремея бык на бок лёг, слюной исходит. У Малашки овцы одна за другой. С утра ещё держались, а теперь как посыпались...

Кузьма тонко ойкнул.

Зоря мгновенно стала другой.

Ни следа утреннего смущения. Ни раздражения. Ни вчерашнего поцелуя в глазах.

Только холодная, собранная внимательность.

— Когда началось?

— Ночью будто. Но думали, с одной что-то. А теперь уж... — Он провёл ладонью